Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

соинвестиций в них и забыл об остальных докладах. Он не слушал их, это была гуманитарная конференция, на которой говорили о равных правах, помощи Африке и Востоку, социальному благоденствию для всех. Виктор был в этом профессионал. Глазами он искал среди всего персонала хоть одно неевропейское лицо, но не находил ни одного. На финальном вечере все официанты кейтеринга выглядели как норвежцы или французы, но никто из них не сказал ни слова ни гостям, ни между собой. Перед глазами у Виктора стояло лицо араба в грязной одежде в свете газового рожка.

Через два года франк рухнул. Нет смысла разбирать тысячу факторов, повлиявших на это, это и так известно. Как Партия Нового Иджихада стала второй партией Гельвеции, тоже нет смысла рассказывать. Несмотря на то что говорят, Виктор знал, что именно это спасло страну: если бы они не дали им права голоса и то, что они назвали «рабочими паспортами», большинство из гельвецийцев уже бы гнило в земле. В лучшем случае в земле, а не на улицах. Все лучшие люди уехали из Гельвеции к тому моменту. За неделю до того, как разразился кризис, Виктор прочитал статью в «Глоб». «Нет порядочных людей в Гельвеции» с результатами расследования злоупотреблений, возникших после нового закона, вводившего распределение питания между рабочими-иммигрантами. Еще через неделю случился инцидент, члены подпольной ПНИ захватили ночью здание федерального суда. Их расстреляли без следствия на следующее утро. А следующая ночь стала последней в истории Гельвеции. Утром на вечном белом кресте самой совершенной демократии появился зеленый полумесяц. Полмесяца и понадобилось, чтобы оформить все законодательно.

Об этом не принято было говорить, но отныне в самом центре Европы находилось исламское государство. Впервые со времен Гранадского Эмирата.

1968

Опять было такое ощущение, что время остановилось. Когда Венсан «бретонит», он говорит совсем не на человеческом языке. Но кое-что про него известно. С группой он говорит на французском, но со своей Энор – только на бретонском. Группа стоит рядом, видит, как он смотрит ей в глаза и курлычет что-то на языке падших эльфов кельтского пантеона, языке пьяного моря, и остается только догадываться, в этой темной парижской квартире, о чем он говорит ей, лукаво улыбаясь и не сводя взгляда с ее глаз. Глаза у нее серо-голубые, кожа светлая, волосы, как пшено по июню. И только небольшая курносость выдает в ней француженку, во всем остальном она бретонка. Группа – это не так много человек, около десяти, среди них американка Лейла, ирландец, как он представился, Фраппант и Жак. Про Фраппанта никому ничего не известно, но он снабжает литературой, говорит о миссии, о том, что в космос попасть сложнее, если на пути стоит тиран. Его почти никто не понимает. Его понимает Лейла. Она студентка и учится в Нантере на биохимика. Лейла сумасшедшая.

Группа готовится к весне. Весной группа устроит иды. К весне группа катится с этой зимней горки, на которую возвел Францию генерал де Голль. Группа – это последнее ощущение свободы в фашиствующей машине французского государственного аппарата. Группа – это опора и надежда будущего. Группа – это те, кто возьмет на себя смелость выстрелить из пистолета в сержанта жандармерии, кто кинет коктейль Молотова в окно префектуры. Группа – это сопротивление. Группа – это и есть Франция.

По вечерам они поют «Марсельезу», а Фраппант приносит листки с «Интернационалом». Лейла слушает его, она зачарована. Он никогда не рассказывает о себе, лишь иногда говорит, как в ИРА он устраивает миру «встряску». Он очень много говорит с ними. Настоящий агитатор. Он утверждает, что делает то же самое в Штутгарте, немецкая ячейка зовет себя Фракцией Красной Армии. Он говорит, что это только начало, новое начало дивного, о, дивного нового мира. Но группа хочет только одного – Сопротивления. Группа хочет, чтобы де Голль боялся. Боялся мартовских ид.

Жак смотрел на Лейлу, как зачарованно, заколдованно внимала она речам Фраппанта, как слушала его, ловила каждое слово. Он говорил на французском без акцента. Его не слушали только эти двое, Венсан, бретонец, и Энор. Они занимались любовью на кровати в соседней комнате, Жак слышал, как скрипит кровать. Это и было их сопротивление. Пока группа готовила районы и студенческие ячейки к восстанию, они трахались за стенкой. И самое удивительное, что когда они возвращались к обсуждению дел ячейки, когда Фраппант давал им листы с «Интернационалом», листовки, на которых к портрету де Голля были пририсованы усики мушкой, Жак брал Лейлу за руку и отводил в соседнюю комнату.

Группа – это Франция, самое французское, что осталось от страны.

Фраппант был в белом, очень дорогом пальто, никто никогда не интересовался, откуда у него деньги. Жак и бретонец – в свитерах и красных беретах, девушки в твидовых юбках и кожаных куртках. Они были очень красивы. Даже сумасшедшая Лейла. Группа звала ее Ленор, у нее черные как смоль волосы и густо-карие глаза. У нее очень странная походка, как будто бы она пружинит при ходьбе, со временем она научилась контролировать это. Но до конца никогда не сумела вылечиться: она – это разрушение в самой своей естественной сути. Дикость, по ошибке принявшая форму человека, но, черт возьми, как же она была хороша в постели!

Фраппант руководил группой, говорил, что делать, а они слушались его. У каждого своя роль, даже у Жака. Фраппант никогда не обращался к нему, всегда к другим. С Венсаном он говорил по-французски, Венсан отвечал ему с небольшим акцентом.

Когда, обкурившись, они сели в последний раз за стол, все вместе, Фраппант взял карту и нарисовал на ней точки, где ячейка должна оказаться завтра. Они были слишком легкомысленны, чтобы понимать, что готовили революцию, и слишком молоды, чтобы понимать, насколько это бессмысленно. Единственная, кто это понимала, – сумасшедшая Лейла, американка-биохимик, но ей нравилось идти на то, что не удается, что на провал обречено изначально, она знала это и никому никогда об этом не говорила. Лейла, любовь Жака, его постоянное противоречие… Знал ли он, как будет скучать по ней после.

– Завтра – значит завтра, Фраппант! – Как сентиментально держал Венсан Энор за руку, как это мило. О, их родители бы обрыдались где-то там, на дальних берегах Кемпера. Они же не знали, что, кроме любви, в крови их отпрысков дронабинола было не меньше. Трезвые тут только Фраппант и Лейла. Он вообще, по мнению Жака, не ел и не пил, а Лейла… Лейла просто сумасшедшая.

– Да здравствует