Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

Но я была готова к этому.

Французская химия ничем, естественно, не отличалась от американской, или алжирской, или какой-либо еще. Где-то в конце второго курса я решила, что знаю, чем буду заниматься в жизни. Как я уже сказала, разделение на жизнь и нежизнь стало ключевым в моем мироощущении. И я нашла в себе силы соединить их. Я стала специализироваться на органических соединениях нейротоксинов. Но это в рабочее время. Тогда же я стала понимать, что сама жизнь способна нести разрушение. Так я познакомилась с Фраппантом.

В тот солнечный день он сам подошел ко мне, когда я сидела с багетом на мраморных ступенях факультета. Высокий и светлый человек в белом костюме. Он заговорил со мной на английском, и первое, что он сказал мне, было:

– Здравствуй, Пигалица.

Я спросила его, откуда он знает о моем школьном прозвище. Он показал на мою сумку, на ней была наклейка с чибисом, сумку я купила еще в Штатах. Он сказал мне, что он из Ирландии и ищет тут кого-нибудь, с кем бы он мог поговорить на английском. Я не поверила ему, и думаю, он знал это. Мне кажется, его разговор со мной был чем-то вроде условности, обязанности, которую необходимо соблюсти. Он ввел меня в курс дела позднее.

Фраппант готовил революцию, направленную против тоталитарного режима де Голля. Я никогда не видела людей, в которых было больше жизни, и тем более удивительно, что он столько внимания уделял разрушению. Я познакомилась и с членами его “ячейки”. Большинство из них были идеалистами, студентами, стремившимися сделать мир лучше, еще не уставшими от борьбы, еще жившими идеалами. Даже тот, что спал со мной, думал, что творит разрушение во имя лучшего.

У Фраппанта было свое видение мира. В целом он соглашался с моим разделением на живое и неживое, но утверждал, что во вселенной должен быть баланс, гармония, иначе флуктуация снесет мир, как он утверждал, ко все чертям.

Когда он замышлял революцию, в ту ночь я не спала, на меня нашло вдохновение, и я писала длинные формулы синтеза. Мне почти удалось синтезировать живую смерть, я знала, что базой должна была быть амальгама натрия, но из триллиона реагентов я не могла найти тот, который “оживит металл”, придаст металлу органический элемент. Поздно вечером я пришла к себе в общежитие, я жила одна, никто так и не захотел жить с американкой, а под утро ко мне в дверь постучал он. Я открыла дверь, в проеме стоял Фраппант, он улыбнулся и протянул мне листок бумаги. На нем было всего четыре символа: CH3I. Он отдал мне листок и ушел, так ничего и не сказав. Через несколько часов началась революция.

Я была на баррикадах, хотя не спала всю ночь. Прекрасно помню, как пьяные французские студенты кричали “Вот и наша сумасшедшая американская пигалица!”, когда я размахивала французским триколором и швыряла булыжники в полицию. Рядом со мной стоял тот алжирец, а позади меня – два бретонца с готовыми ящиками коктейлей Молотова. Кажется, в тот день Фраппант был во всех местах сразу, во всяком случае я лично видела его кричащим “Да здравствует Франция!” в полуметре от меня, а студенты, изучающие философию и бывшие в это время совсем в другом месте, сфотографировали, как он взрывает баллончик со слезоточивым газом жандарма.

На следующий день Франция была закрыта, и я улетела только через неделю первым рейсом Орли – Айдлуайлд-Кеннеди. У меня была привилегия, как у иностранной гражданки. Я с отличием закончила обучение в Стэнфорде, где темой моей дипломной работы был синтез диметилртути. Мне так и не удалось осуществить ее синтез на практике, но в теории я прописала все, вплоть до последней детали, вплоть до перчаток, в которых стоит разливать реагенты. Мне сразу предложили работать в “Стронгко”. Я согласилась.

Коридор длинный.

У меня достаточно времени, чтобы пронести сосуд.

Три года работы в гиганте, некогда принадлежащем Иффэ, прошли как один день. В самой середине 72-го я сумела синтезировать диметилртуть, первую на Земле металл-органику. Соединить живое и неживое, как всегда мечтала. Преодолеть в живом самое слабое его свойство – эфемерность. Я была первой и пока являюсь единственной, кому это удалось.

Мимо пролетела бабочка, как тогда.

Я подняла с земли небольшой булыжник.

Через месяц я вновь увидела Фраппанта. Он пришел ко мне домой, постучал в дверь и сказал: “Здравствуй, пигалица”. Я впустила его. Он сел за стол, я налила ему кофе, он сказал, что не пьет кофе с тех пор, как уехал из Франции. Особенно американский. Всю ту ночь мы говорили. Фраппант рассказал, что все пока идет так, как надо, если не считать небольшого эпизода, случившегося в Советах. Я сразу поняла, что он говорит о взрыве в Моршанске. Он спросил, понимаю ли я, что это вносит коррективы в баланс системы. Я ответила, что понимаю. Потом он спросил, знаю ли я, что баланс нельзя нарушать, иначе наступит преждевременный коллапс. Я ответила, что знаю. Потом он рассказал мне, каким был бы залив внутреннего моря и центральные кварталы небольшого промышленного городка Хиросимы в 72 году, если бы тогда, когда следует, была проявлена сдержанность, был соблюден баланс. Он рассказал мне о детях, которые никогда не родятся, рассказал о ста пятидесяти тысячах жизней, среди которых каждая была бесценна. Он рассказал о японских солдатах, которые вернулись домой с войны и каждого встретила его семья, рассказал о тех, к кому на колени садились их сыновья и дочери и складывали бумажных журавликов и бабочек. А потом он спросил меня, понимаю ли я, что может быть, если баланс нарушится еще раз. Понимаю ли я, сколько миллионов погибнет, если Советы или Штаты получат превосходство на данном этапе. И я сказала: “Да”. Он подробно мне все рассказал, рассказал о будущем, которое я должна предотвратить. Еще раз, как во Франции. Баланс должен быть восстановлен, сказал он мне, уравнение должно быть решено. Ракеты, начиненные ядерной взрывчаткой, нацеленные на Москву и Вашингтон, никогда не должны взлететь с пусковых площадок, в Такке никогда не должен быть создан прототип развертываемого ядерного заряда. Я спросила его, считает ли он жизнь двадцати тысяч человек менее ценной, чем ста миллионов. Он сказал, что он все уже давно подсчитал. Потом он протянул мне расчеты. Жертвы несопоставимы, всего 150 человек, сотрудники комплекса, большая часть из них выживет. Но земля будет непригодной для работы, исследования свернут. Во всей этой картине