Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

котором жила еще в детстве Марта Иффэ. Виктор познакомился с ней до войны. Они вместе открывали Таккский полевой центр в Штатах. Виктор смотрел в будущее и был уверен, что исследования стронциевых присадок и металлизирования сложной химии нужнее, чем очередная гуманитарная помощь Африке. Все это, казалось, было очень и очень давно.

Ощущение почти патетического восхищения собственным успехом рождения всех гельвецийцев не покидало Виктора ни на секунду ни первый раз, когда он был в этой стране, ни сейчас. Старинные дома, украшенные национальным гербом – цветком цезальпинии, новенькие автомобили, самые лучшие в мире часы и самая, как всем казалось тогда, стабильная валюта – от всего этого веяло сладковатым ароматом роскоши. Эта не та роскошь, которую Виктор любил, как и всякий человек, не роскошь, добытая собственным трудом, роскошь качества и стиля, а скорее порочное стремление к демонстрации роскоши, то, чем грешат шахи, феодалы-миллиардеры нищих стран, где люди умирают от голода. Они не понимают цены ценности, их шкала морали сдвинута. Среди знакомых Виктора было много таких людей, ни один из них не стал его другом. К счастью, не все наследники состояний такие. Например, муж Вики. Наследник миллионов, управляющий одним из крупнейших химических конгломератов, он сумел доказать свое право на них. Миссис Стернер бы этого не удалось.

В целом, Гельвеция всегда была для него Гипербореей экономического мира. Все слышали рассказы о том, как во время Большой Войны в закрытых клубах этой небольшой республики некоторые из банкиров играли в карты, ставя вместо денег и фишек государственные облигации стран, воевавших друг с другом. Рассказывают, что на самом деле это происходило в Саранде. Виктор не знал этого. Для него всегда оставалась загадкой атмосфера этой страны. Это не была атмосфера сосредоточенности или целеустремленного движения – так и только так имеет смысл делать деньги. В Гельвеции царило ощущение безмятежности в самом отвратительном понимании этого слова. Так безмятежны кретины в сумасшедшем доме и нищие на перронах вокзалов. Но в Гельвеции никогда не было нищих. Богатство было вшито, как узор в ткань, в каждый атом этого города и этой страны. И это казалось странным.

Об этом он думал, гуляя по городу. Ему нравилось фотографировать здания. Несмотря ни на что, это были образцы архитектурного искусства, пусть и не самого высокого. Люди улыбались ему, и Виктору было приятно улыбаться им в ответ. После слащавости Стернер они казались ему в сто раз человечней.

На следующий день была запланирована конференция, на которую его пригласили в качестве почетного гостя из Штатов. Виктор редко соглашался участвовать в подобных мероприятиях, особенно с возрастом, но соблазн увидеть еще раз эту страну не оставлял его. Он приехал на поезде, как в детстве, из Западной Германии, хотя ему предлагали место в бизнес-классе авиалайнера или даже личный самолет. Притом что Виктор всегда был таковым, с возрастом он становился еще более сентиментальным.

На город опускались сумерки, и Виктору становилось зябко, он вошел в первое попавшееся кафе на углу и заказал кофе. Тогда популярным стал итальянский вариант кофе с молоком – капучино, маленькая чашка, и он заказал именно его. Кроме того что он становился сентиментальным, он сильно полюбил сладкое. Марлен боялась, что у него разовьется диабет, но этого так и не произошло. Может быть, потому, что она умела ограничивать его.

Чашка кофе согрела Виктора, и он решил, что уже достаточно посмотрел на сегодня, тем более что конференция начиналась в десять часов, а ему надо было выспаться. Он расплатился за кофе и вышел. Виктор долго думал, сколько оставить чаевых, в Гельвеции меньше тридцати процентов считалось дурным тоном, но он оставил десятую часть. В конце концов, решил он, ему жить не тут.

До его отеля было несколько кварталов по центральной части города, и Виктор решил пройти их пешком. Если в это время смотреть на открывавшуюся над озером линию горизонта, то остается последняя красная полоска черно-синего неба. Эта полоска напомнила ему о прошлом. Много лет назад, кажется сорок, если не больше… Виктор вспомнил то утро, когда он сидел за столом и читал первое письмо от будущей жены. Его волосы уже седы, а лоб испещрен морщинами. Но он помнил так же отчетливо, как и тогда, что было в этом письме. Это случилось на следующую ночь после того, как он сделал ей предложение, а она сказала, что ей надо подумать. Он все так же помнил себя.

Открылась дверь. Вошла принцесса.

– Ты прочитал? – спросила она его.

– Почему? – спросил Виктор.

– Ты много вспоминал? – Еще один вопрос.

– Да.

– Да, я согласна… Так было надо. Теперь я твоя. Навсегда.

Навсегда. Без слов тогда он бросился к ней. Из рук упал клочок бумаги, на котором читались только остатки слов. За сорок лет Марлен ни разу не объяснила, почему она так поступила. Зачем заставила его мучиться. Зачем вспоминать. Виктор долго думал над этим. Он считал, что дело в том, что́ ей пришлось пережить. В конце концов, ее опыт был куда более глубоким, чем у него. Виктор перенесся в тот момент. Мгновение. Он бродил по темным улочкам Гельвеции, но мыслями был там, недалеко от Копакабаны. Он закрыл глаза. Он был со своей принцессой. Как она сказала – навсегда. Навсегда.

…

Уже совсем стемнело, и Виктор шел один по улицам, неожиданно ставшим пустынными. Он знал, что в городе все ложатся рано, но не думал, что это происходит так резко. Ему стало не по себе. На центральной аллее ярко горели фонари, однако никого не было, а переулки были темны. Кое-где одиноко висел газовой рожок, скорее дань моде, чем экономия, казалось, в этом городе не знают этого слова, но в общем и целом везде, кроме центральной аллеи, было темно. Проходя мимо одного из таких переулков, Виктор услышал подозрительный шум. В свете фонарей он видел, как один мужчина избивает другого. Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что происходило. Он кинулся на того, кто бил, с криком «Полиция!». При этом оба посмотрели на него так, слово Виктор прервал какой-то ритуал. Когда он отстранил нападающего, он увидел, что тот, кого избивали, прижался к кирпичной стене и даже не шелохнулся. Могло сложиться впечатление, что он был шокирован действиями Виктора больше, чем самим избиением. Это был араб, около тридцати лет, обросший, бедно одетый, и ограбить его явно было нельзя. Но не из-за его физической формы, она оставляла довольно жалкое впечатление. Было видно, что у него