Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

что это одна и та же, моя бабочка, та самая, к которой я привыкла. Тем летом у меня было много свободного времени. Я сидела под деревом в центральном парке Гринвуда, читала, гуляла. Я привыкла гулять одна, хотя многие желали составить мне компанию. Как это бывает у молодых пар, держаться рукой за руку и идти, не зная куда. Это непередаваемо легкое чувство, отягощенное разве что смущением, было мне знакомо. Но я добровольно отказалась от него позднее, мне казалось, что с той поры меня стали считать сумасшедшей. Думаю, они были правы. По-своему.

Я никогда не рефлексировала по этому поводу, я себя до сих пор считаю абсолютно здоровой и, наверное, умру с этим чувством. Но уверенность в том, что “Пигалица чокнутая”, было прерогативой всех, кто общался со мной с той поры. 3 сентября – последний день, когда я видела ту летнюю бабочку. Тогда я поняла, что она умерла.

“Введите код…”

“Пигалица”.

Не знаю, стало ли это для меня шоком или нет, мне было грустно и одиноко. После этого летние дни сменились дождливой гринвудской осенью. А затем наступила белая, как пепел, зима. Зимой мне надо было решить вопрос о своей дальнейшей судьбе. Было бы просто остаться в Гринвуде и работать в забегаловке за углом. Но я знала, что это не для меня.

С самого детства я быстро соображала, быстрее, чем остальные дети. Иногда мне нравилось прикидываться дурочкой, девочкой, которая чего-то не понимает, чего-то очевидного. Мне нравилось, что мне разъясняли то, что должно быть понятно. Хотя обычно я все понимала сама. Было неприятно, когда люди понимали, что я притворяюсь. Думаю, это тоже стало причиной, почему “Пигалица чокнутая”.

Самым сильным впечатлением того лета, кроме бабочки, был просмотр “Антуана и Антуанетты” Жака Беккера в кино. Это был первый фильм, который я увидела на большом экране. Мы пошли туда с одним мальчиком. Все было так, как это обычно и бывает: он купил билеты, я надела желтое платьице, подвязанное белой лентой на талии, сделала прическу. Он был из хорошей семьи, с родителями, а я – из детского дома. Но он постучался в двери приюта и спросил меня. Я до последнего сомневалась, что он придет, хотя знала, что будет так. Если бы я не была уверена в этом, я бы не надела свое самое красивое платье. Не собрала бы волосы. Не надела бы белые носки до коленок с двумя чибисами на голенях. Я была бы не я, если бы не знала.

Он повел меня в кино, видно было, как он волновался, как переживал, думаю, я первая девочка, с которой он был в кино, мне это неизвестно. Мы познакомились в библиотеке. Да, я была не совсем обычной девочкой.

В кино я увидела Париж и поняла, что умру, если не увижу его своими глазами. После я ходила на этот фильм одна, ездила на автобусе в соседний город, чтобы посмотреть его в платном прокате. Я знала, что, только настойчиво что-то делая, добьешься желаемого. Я не знаю, что случилось с тем мальчиком. Больше он не приглашал меня на свидание, хотя этого можно было ожидать, не думаю, что его родители одобрили встречу с девушкой из детского дома.

Кроме просмотра французского фильма у меня была еще одна страсть. С седьмого класса я любила химию. У меня вообще были, что называется, способности к точным наукам. Мне говорили, что это у меня от родителей. Я не знала своих родителей. Это у меня от деда. Именно поэтому я столько времени проводила в библиотеке, мне нравилось читать про синтез нового из известного. Такое поведение, как у меня, многие назвали бы аутичным, но я смело смотрела в глаза людям, и аутизм у меня не диагностировали. Сколько я себя помню, врачи считали, что я иду по тонкой, как лезвие, границе между душевным здоровьем и душевной болезнью. Других таких людей я не знаю.

Нужен ключ, чтобы открыть дверь.

У меня есть дубликат.

Весь следующий год я ночами работала в одной из фармацевтических лабораторий Гринвуда. Я не могла быть младшим провизором, у меня не было образования, но мне хватало моих знаний, чтобы составлять те препараты, которые дежурные сотрудники не успевали составить за день. Деньги были нужны мне на билет в Париж и на первое время для жизни там. Параллельно я учила французский и читала химию. Так я познакомилась с самым, как мне казалось, главным разделением в этом мире. В моем возрасте девочки думают, что это разделение на женское и мужское. Но я, зная основы миростроения, решила тогда, что это разделение на живое и неживое. Меня в равной степени интересовала и органика, и неорганика.

Весной следующего года я ездила в Вашингтон, где в культурном центре при посольстве Франции сдала экзамены в Парижский университет-1253. Когда я заканчивала учиться, он уже назывался “Университет Париж X – Нантер”. Из всего выпуска нашего орфонариума я была одной из двух, кто поступил в университет, и единственной со всего штата, кто уехал учиться в другую страну. Я знаю, что моя судьба сложилась бы совсем иначе, если бы тогда тот мальчик не сводил меня на “Антуана и Антуанетту”. Иногда мне кажется, я даже знаю, как.

Во Франции я была единственной иностранкой на всем 1-м курсе химического факультета университета. В конце 60-х Франция была очень далека от того образа, который я увидела в кино в Гринвуде. Это было тоталитарное государство с жесткими правилами, чрезвычайной дисциплиной и серостью красок. Думаю, я застала Пятую республику в одно из самых неприглядных ее времен. Генерал де Голль никак не мог решить вопрос с Алжиром, договориться с Западной Германией, найти денег для разрядки, и все это отражалось на внутренней жизни парижан. Что до меня, то почти полгода со мной говорили только в случае крайней необходимости. Хуже было только еще одному мальчику, алжирцу, который приехал учиться на биолога в том же университете. Его периодически избивали так, что однажды он провел два месяца в больнице. Я общалась с ним пару раз. Он рассказал мне, что его ждет невеста в Константине, что на севере, у самого моря, у них есть дом. Он сказал, что сделал ей предложение перед его отъездом сюда и они договорились назвать дочь Надиа в честь бабушки его невесты. Когда я у него спросила, почему он решил, что у него будет дочь, он улыбнулся и ответил, что знает это.