Читать книгу - "Путь Строителя 20 - Алексей Ковтунов"

— Слышь, кирпич у меня в стене мигает, когда я про Корша говорю, — пожаловался сутулый мужик и покосился на дорогу. — Стоит рот открыть, а он уже того. Я ж ничего такого, я только про норму…

Мульб прижал палец к губам, да заткнись ты уже, и без тебя голова трещит.

Мужик побелел, закивал и на цыпочках отошел от колодца, так что к вечеру кирпичи замотают тряпками. Самый умный из жильцов уже перед сном вслух будет хвалить Корша в стену.

Со стороны будки показалась сухонькая фигура с дощечкой, и у колодца мигом заговорили о морозе.

— Зябко нынче, — громко сообщила тетка в платке и уставилась в небо.

— И не говори! — с жаром поддержала дородная баба, забыв про приплод.

— К зиме дело, — веско рассудил старухин сосед, и все закивали.

Про Мульба при начальстве молчок, это первое правило деревни, запишут, и где потом брать новости, так что он на всякий случай стал просто мужиком с ведром, прижал уши, насколько позволяет природа, и уставился в воду.

На дощечке он, правда, давно, Корш разыскал его еще в те дни, когда сам прикидывался тут работягой. Спрашивает он так, чтобы хватало кивка, и записывает ровно это, а не то, что послышалось бабе с коромыслом. Деревне об этом знать незачем, на людях они незнакомы, так что начальник скользнул по нему пустым взглядом и пошел дальше, а очередь облегченно выдохнула, уберегли.

Следом за Коршем семенила тетка, а за ней вторая.

— Запиши мне мужа непьющего! — клянчила первая, забегая то с одного боку, то с другого.

— А мне корову! — пыхтела вторая, придерживая подол.

Корш шагал не оборачиваясь, только глаз у него дергался в такт толчее.

Это, к сожалению, тоже работа Мульба… Спросили его как-то, правда ли, что кровать появилась, едва Корш чиркнул по дощечке угольком, а он поводил пальцем по ладони и развел руками, ну записал, ну сколотили, и что? Теперь за начальником ходят с заказами. А еще до этого, пару недель назад тот машинально бросил кому-то «Записано» на просьбу, чтоб теща уехала, и к вечеру ее увез обоз, так что дело пропащее.

— С молоком корову-то! — долетело уже из-за угла.

— Блоки плавают, керамзит плавает, и всё это мастер тащит на пригорок, — прищурилась баба в тулупе и понизила голос. — Чего он знает?

Мульб покачал ладонью, мол да так себе, не больше нашего знает. Это оказалась волна. Весной потоп, дом мастера поплывет, зубцы на крыше, чтоб веревки цеплять, а бабы сушат сухари и выясняют, пустят ли с козой.

Бред, в общем, и как с этим справиться Мульб не представляет и близко.

Со стороны бараков протопал тощий ученик, ватник наизнанку, а следом дед с лопатой. Вчера кто-то полюбопытствовал, чего малой так ходит, и Мульб дернул себя за ворот и вздохнул, недотепа, мол, с утра торопился наверное.

В итоге вышла городская мода, швы наружу, тепло внутрь, парень-то оттуда приехал, все знают. Половина очереди стоит сегодня наизнанку, а где-то вдалеке уже орет Хорг, обещая вывернуть бригаду обратно вместе с кишками.

— А застегивать-то как? — просипел посиневший мужик, придерживая полы обеими руками.

— Терпи, — отрезала баба с коромыслом, стуча зубами. — Мода.

Малой увидел всё это, расцвел и расправил плечи, за ним в этой деревне еще никто ничего не повторял.

Вообще-то Мульб уже давно пытался отпираться от этих разговоров, мотал головой и махал руками, но кому какое дело? Теперь он старается лишний раз не шевелиться, только и это не спасает, на ярмарке весь вечер простоял столбом, и у колодца всерьез перепугались, что Мульб онемел.

Чихнул, бабы побежали снимать белье. Почесал зад, и переводчица объявила, что зайдут с тыла, а Гундар, не веря ни единому слову, поставил двоих к южному проходу. Задремал на чурбаке, вся улица завалилась спать средь бела дня.

Вот бы уметь писать, вывел бы углем на колодце одно слово, и хватило бы на всю деревню.

Он наклонился за ведрами, когда народ вдруг расступился. От реки шел сам мастер Рей с топором на плече, бормотал что-то про проценты и никого вокруг не видел. Ватник у него весь в бетоне, а свободной рукой он на ходу чертит в воздухе, и бабы отодвигаются подальше, чтобы на них ничего не нарисовал. Мульб первым делом пересчитал на нем вещи, рукавица одна, значит, вторая уже где-то лежит.

У колодца мастер прислонил топор к краю, зачерпнул из Мульбова ведра, напился и уставился на него, хотя скорее сквозь него.

— Вот ты мне скажи, мужик, — Рей вытер рот рукавом. — Сердце достаточно нагрузится, или нет?

Мульб на всякий случай не шевельнулся, и этого вполне хватило.

— Вот и я не знаю, — вздохнул мастер, хлопнул его по плечу и зашагал к воротам, продолжая считать.

Топор остался стоять у колодца, а Мульб проводил мастера взглядом и устало помотал головой, ну вот, опять. Очередь притихла, только с реки мерно бухало.

— Он спросил, сердце выдержит ли, — медленно выговорила тетка в платке.

— А Мульб головой помотал, — добавил пожилой мужик и стянул шапку.

— Не выдержит, значит, — выдохнула баба с коромыслом и опустила ведра на землю. — У мастера сердце не тянет.

Мульб мотал головой, пока не захлопали уши, и тыкал пальцем в край колодца. Да какое сердце, дебилы, топор он забыл!

— Аж трясет его, — всхлипнула тетка. — И на топор показывает. Всё, отработался мастер!

Делать нечего, Мульб подхватил инструмент и сунул под мышку, за это ему и платят.

— Забирает, — охнул кто-то сзади. — Мастер ему топор отписал!

— Так он же всё его добро на склад носит, — вдруг дошло до бабы с коромыслом, и она прижала ладони к щекам. — Сколько уже носит! Давно готовится, родненький, а нам ни слова!

Ведра Мульб занес домой, но слух рванул по улице быстрее, и догонять его было бесполезно. Бабы бегут по дворам ставить тесто на пирожки для мастера, а у плетня кто-то хлюпает носом в рукав. Мужики, завидев топор, снимают шапки и отходят к обочине, раньше перед Мульбом так расступались разве что куры.

— С мясом ему или с капустой? — крикнула на бегу тетка с мешочком муки.

— С чем хочет, с тем и пеки, — махнула рукой соседка. — Теперь уже можно.

К обеду мастера завалят пирожками, он, как обычно, ничего не заметит и оставит их где попало, а таскать всё это на склад придется опять Мульбу.

От лазарета примчался мужик, которого посылали к Эдвину за чем-нибудь от сердца,