Читать книгу - "Путь Строителя 20 - Алексей Ковтунов"

когда он метет в бараке, еще и ногу подвинет. Волосян в горшке всё это видит и заложит его за первый же кусок мяса, но мастеру ни разу не пришло в голову спросить.

Сурик однажды ночью уснул в шалаше у свиньи под боком, и Мульб укрыл дерюгой обоих, просто так, за это не платят.

— Всё лупит и лупит, зараза, — простонала тетка в платке, с грохотом ставя ведра на мерзлую землю. — Я уж думала, это сердце у меня так стучит.

— Это Рей всё… — зевнула ее соседка. — На реке чего-то воспитывает.

— Кого? — насторожилась первая, и этого соседка не знала, так что обе, не сговариваясь, обернулись к колодцу, а прятаться Мульбу тут негде, он проверял.

— Мульб, а Мульб! — подскочила к нему тетка в платке, пока он перехватывал дужку. — Правда, что мастер балку наказывает?

Мульб ткнул двумя пальцами себе в глаза, показал под ноги и развел руками. Да мне ж откуда знать-то, дурные? Я же тут стою, я ж не видел, что он с этой балкой делает.

— На глаза показал, — тут же перевела баба с коромыслом, которая уверяет, что понимает его двадцать лет, и за это время не угадала ни разу. — И руками вот так! Лупил, значит, с двух рук!

Для наглядности она хлопнула коромыслом по ближнему ведру, и все вокруг уважительно вздрогнули.

— Мульб говорит, что своими глазами видел, — понеслось шепотом вдоль очереди.

Мульб посмотрел на эту бабу долгим взглядом, а она ободряюще кивнула, не за что, мол, обращайся. Слух у него такой, что новость можно проследить до самого хвоста, на середине балку лупят уже и ногами, а в конце она плачет и просит прощения.

Вот и выходит, что за всю жизнь он не произнес ни слова, а считается первым болтуном в деревне. Пчелиную свадьбу и тайную женитьбу Больда при медведях он тоже никому не рассказывал, там хватило пары неудачных взмахов рукой. Идут к нему с любой ерундой, как к Эдвину, только тот еще и кидается навозом, и подход этот нравится Мульбу всё больше. Злиться он давно перестал, от таких разговоров он устает сильнее, чем от ведер, а те хотя бы ничего не переводят.

— Мульб, чего моя курица ночью несется? — старуха сунула ему под нос теплое яйцо.

Он показал на волосяна на шесте над ее курятником, а потом на ее ладонь. От света это, ей день кажется, чего тут думать-то.

— С жабой! — ахнула баба с коромыслом и прикрыла рот рукой. — Жаба у тебя с курицей!

Старуха отдернула яйцо от лица и торопливо обтерла его о передник, а очередь дружно подалась поближе, разглядеть, не волосатое ли.

— То-то она третий день у шеста топчется, — пролепетала хозяйка и вытянула находку на всю длину руки.

— Так это что, по весне лохматые цыплята пойдут? — озадачился мужик с пустыми ведрами. — С присосками?

— И с шипом, — мрачно вставил старухин сосед. — Моя вон тоже притихла, глаза прячет. Всё, сегодня сажусь в курятник с палкой, буду честь несушки стеречь!

— Ты погоди драться, волосян-то чей? — дородная баба отодвинула его локтем. — Мой по ночам тоже из горшка пропадает, а утром сытый и довольный.

— Вот с тебя за приплод и причитается! — старуха спрятала яйцо за пазуху и двинулась на нее.

— Это с какой радости? — дородная уперла руки в бока. — Мой, значит, ночами шип надрывает, а цыплята тебе?

Мульб подхватил два ведра и понес их к бабке, пока там не дошло до дележа. Лохматого потомства улица будет ждать до самой весны, а возразить ему, как всегда, нечем. Чью-то рукавицу на плетне он проверил на ходу, не мастера ли.

Мимо просеменили двое дедов с узелками, и Мульб проводил их тоскливым взглядом, тут он виноват сам.

— Подушку-то взял? — озабоченно уточнил первый, прижимая к груди свое добро.

— Так я ж не спать иду, а храниться, — обиделся второй.

Дня три назад один такой поинтересовался, что случится, если пролежать зиму на складе, мясо-то там не портится. Мульб сложил руки на груди и закрыл глаза, помрешь ты там, дед, вот что будет.

— Лежишь себе смирно, и никакой тебе старости, — разобрала баба с коромыслом.

Для верности он еще и язык высунул, куда уж яснее.

— И рот не закрывать, — сообразила она. — Чтоб дышалось.

У склада выстроилась очередь, а одна бабка, говорят, торгуется за полку поближе к салу.

Соседка приняла ведра через забор, кивнула и ушла в дом, не проронив ни слова, и лучшей беседы у него не случалось с самого лета.

К колодцу он вернулся, когда там было уже не протолкнуться, и пробираться пришлось боком, мимо двух мужиков, которые морщились при каждом шаге. Один потянулся к дужке и зашипел сквозь зубы, а второй собрался присесть, но вовремя вспомнил и передумал.

Эти двое на днях озадачились, чем мерить будем, если Хорг похудеет.

— Он же один, а вся стройка по нему размечена, — втолковывал тогда тот, что повыше, и тряс его за рукав. — Спадет с лица, и всё, у нас стена на полхорга кривая!

Вот где у меня ваши вопросы, показал Мульб и поднял ладонь над макушкой. Все-таки даже если Хорг схуднет, рост-то останется тот же. Да и мерки давно сняты.

— Вырос! — обрадовалась его переводчица. — На ладонь!

В тот же день деревня знала, что Хорг подрос и все чертежи теперь неверные, а ночью эти двое прокрались к нему с мерной жердью. Мульб слышал это через три двора, с его ушами нетрудно.

— К пятке прикладывай, — доносилось из темноты.

— Да он на боку спит, — возражали оттуда же. — Держи крепче, я до макушки дотянусь…

Жердь Хорг вернул, а чем кончилось, они рассказывают стоя, садиться им пока нельзя.

С молодухой вышло еще хуже, пришла она и зашептала чуть не в самое ухо, мол, мой говорит, на смене задержался, а жаба мигнула, к чему это? Покраснела она до слез и всё крутила в пальцах кончик косы, а как он там трудился, Мульб слышал еще с вечера, за складом и на два голоса. Он подмигнул ей, пил он, дело житейское.

— Мигнул! — подхватили от соседнего ведра. — Как жаба!

Молодуха сперва позеленела, потом побагровела и ушла домой с таким лицом, что мужа ее стало жалко даже Мульбу.

С тех пор волосян чует вранье, мужики с порога отчитываются перед горшком, а вчера Сурик проверял рычаг, и вся улица мигнула разом, после чего