Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

нас пустили только потому, что нас было двое и мы пришли с лопатами.

Данилов, надо отдать ему должное, работал наравне.

Он был неловкий, городской, к третьему часу натирал ладони до крови и мотал их бинтом, - но не садился и не отходил, и это заметили.

К концу третьей ночи с нами говорили.

И вот что я услышал за эти три ночи.

Что в блиндажах на плацдарме гибнет больше людей, чем на работах: накат кладут в один слой, потому что леса нет и возить его через реку некому, и прямое попадание мины проламывает такой накат насквозь.

Что за октябрь во втором батальоне трое подорвались на своих же минах - не при постановке, а при переносе: поле поставили седьмого числа, а девятого через него потребовалось пропустить пехоту, и формуляра не было.

Что немецкие мины на этом берегу лежат не там, где мы привыкли на дуге.

Вот это последнее меня и зацепило.

Сказал мне про это пожилой сапёр из дивизионной роты, с фамилией Бондарь, к которому я подсел на перекуре.

- Товарищ старший сержант, а вы откуда сами будете? - поинтересовался он.

- С Курской дуги, - отозвался я. - Двести тридцать пятый отдельный.

- Ага, - он затянулся. - Ну, тогда вы тут наплачетесь.

- Это отчего же?

- Оттого, что тут не так, - обронил Бондарь. - На дуге как? Там поле, и оно поле. Ряды, шаг, всё по-людски.

- А тут?

- А тут они не полем ставят. - Он показал самокруткой в темноту. - Тут они ставят по тропке.

Я насторожился.

- Как это по тропке?

- А так, - пояснил он. - Тут же местность какая: овраги, кручи, спуски. Пройти можно не везде, а по десяти местам. Вот они по этим десяти местам и кладут.

Он сплюнул.

- И кладут не кучей, а по три штуки. И не в самой тропке, а по краям, где нога сходит.

Я сидел и слушал, и у меня по спине шёл холод.

Потому что это был его почерк.

Тот самый: не полем, а по человеческому движению. Три штуки. По краям, где нога сходит.

- Бондарь, а давно они так ставят? - насторожился я.

- Дык не знаю, - он пожал плечами. - Я тут с сентября. При мне так.

- А раньше?

- Раньше, говорят, полем ставили, как везде.

Я вернулся к себе в четвёртом часу и до рассвета сидел с тетрадью.

И к утру у меня выходило вот что.

Хальм в Орле работал на срок - он ставил в апреле то, что сработает в октябре, и рассчитывал на полгода вперёд.

Хальм на дуге работал на порядок - он ставил не против сапёра, а против того, как сапёр обучен искать.

А тут кто-то работал по тропкам.

Это могло быть совпадением. Дивизионный сапёр Бондарь мог просто описать обыкновенную практику, принятую у немцев на пересечённой местности, и никакого Хальма тут могло не быть вовсе.

Я это понимал и записал это отдельной строчкой, чтобы не обманывать себя: «Возможно, совпадение. Проверить».

И приписал ниже, как проверять.

«Признак: если это он - то среди троек будет одна, поставленная наоборот. Он чередует. На хуторе была каждая четвёртая».

Про третью ночь надо рассказать отдельно.

Мы работали в дивизионной сапёрной роте, на устройстве перекрытия под склад боеприпасов, и работа была тяжёлая: накат в три слоя, брёвна с левого берега, которые сперва надо было поднять по глине на средний ярус.

К двум ночи все вымотались, и работа встала сама собой.

Не по команде - просто люди сели.

Сели где стояли, привалились к брёвнам и минут двадцать никто не двигался, и никто их не гнал, потому что гнать было бесполезно.

Данилов сел рядом со мной и вытянул ноги.

- Ковалёв, я вот чего не пойму.

- ЧТо

- Их же никто не заставляет, - он показал ладонью на сидящих. - Приказа на трёхслойный накат нету. Есть норма - один слой. Они могли бы в один и лечь спать.

- Могли бы, - не стал спорить я.

- Так почему кладут три?

Я поглядел на людей у брёвен.

- Потому что у них в октябре двадцать три человека убило, - ответил я. - Не в бригаде - у них тут, на этом клочке. Они их сами вытаскивали.

Данилов помолчал.

- То есть их научила не бумага.

- Не бумага, - подтвердил я.

- А что тогда их научило?

- Двадцать три человека, товарищ старший лейтенант.

Он долго молчал, глядя в темноту.

- Ковалёв, я вам сейчас скажу одну вещь, - произнес он и тяжело вздохнул.

Я на его слова молча кивнул.

- Я до войны географию преподавал, - он потёр забинтованные ладони. - Двенадцать лет. И у меня была самая большая беда: дети не запоминают то, чего не потрогали.

Он поглядел на меня.

- Я им про горы рассказываю, а они не понимают, потому что гор не видели. Я им карту рисую - они запоминают карту, а не гору.

- И как вы это решали? - поинтересовался я.

- Никак не решал, - признал Данилов. - Возил их два раза на карьер, показывал разрез. Больше не разрешали, потому что не по программе.

Он усмехнулся невесело.

- А тут, знаете, чего смешно? Тут та же самая беда, только цена другая.

Я сидел и слушал этого обстоятельного занудного человека и понимал, что он мне только что объяснил, зачем нужны учебные поля, - лучше, чем я объяснял это сам себе четыре месяца.

- Товарищ старший лейтенант.

- Что?

- Вы это в справку впишите.

- Про детей и про карьер? - не понял он.

- Про то, что человек не запоминает того, чего не потрогал, - ответил я. - Только напишите казённым языком, а то не поймут.

Данилов подумал.

И вписал.

В окончательном тексте это выглядело так: «Практическое ознакомление личного состава с грунтом и конструкциями на макетах даёт результат, недостижимый при инструктаже и разборе схем».

Одна строчка вместо всего разговора.

Так оно с бумагами и бывает.

***

Двадцать восьмого октября мы с Даниловым сдали первую справку.

Восемь страниц, отпечатанных Лаптевым на трофейной машинке с шестью русскими литерами.

Первый раздел - про накат. С цифрами: сколько человек погибло в блиндажах с однослойным накатом и сколько в блиндажах