Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

работали моторы, и где-то ниже по течению глухо били.

Хальм в апреле поставил в стене орловской школы заряд с часовым механизмом.

В августе школу проверили и признали чистой.

В октябре в неё въехал госпиталь на сто двадцать коек.

А Гурьев Иван Иванович, сержант, которого я в июне за глаза считал ограниченным человеком, ходил по моему списку второй месяц, потому что я его об этом попросил.

Я достал тетрадь и открыл с того конца, где шло про Хальма.

И записал четырнадцатую строчку:

«Он проиграл в Орле.

Не мне. Списку на четырёх страницах, который читает старшина Гурьев.

Значит, против него работает не человек. Против него работает порядок.

Стало быть, порядок и надо строить дальше».

Глава 9

Группу по изучению опыта я принял двадцатого октября, и первое, что я про неё понял, - что она никому не нужна.

Нас было трое.

Старший лейтенант Данилов из разведотдела - тот самый, который приплыл в ночь на третье с картой и десятью листами бумаги. Тридцати двух лет, до войны учитель географии в Калуге, обстоятельный, с привычкой всё переспрашивать по два раза.

Писарь Лаптев - сорока с лишним, тихий, с чернильными пальцами, единственный человек в бригаде, умевший печатать на машинке.

И я.

Машинка, кстати, была. Трофейная, с латинским шрифтом, к которой Лаптев за месяц кустарно приделал шесть русских литер из другой машинки, а остальные писал от руки в оставленных пробелах.

Выглядели наши бумаги от этого странно.

- Товарищ старший сержант, вы не глядите, что криво, - виновато поправил очки Лаптев в первый день. - Оно читается. Я в августе так три донесения отпечатал, и ничего, приняли.

- А нормальной машинки нету? - уточнил я.

- Нормальную обещали к декабрю, - он вздохнул и поправил очки. - Обещали ещё в июле, к сентябрю. А в сентябре сказали - к декабрю.

Данилов же принял меня без всякого воодушевления.

Он был вежлив, но я с первого разговора почувствовал то, о чём предупреждал Гурьянов: для него я был не сапёр, а строчка в приказе.

- Значит, так, - распорядился он, разложив на ящике лист с расчерченными графами. - Задача группы: сбор и обобщение опыта инженерного обеспечения. Порядок работы: выезд в подразделение, опрос личного состава, составление справки.

- Опрос по вопроснику?

- По вопроснику, - подтвердил он и придвинул мне лист. - Вот, я составил. Двадцать два вопроса.

Я прочитал.

Вопросник был грамотный и совершенно бесполезный.

«Сколько времени затрачено на выполнение задачи?» «Какие трудности встретились?» «Какие меры приняты?» «Ваши предложения по улучшению?»

- Товарищ старший лейтенант, разрешите сказать прямо.

- Говорите, для того и сидим.

- По этому вопроснику вам ответят то, чего вы ждёте, - предупредил я.

Данилов поднял брови.

- Поясните вашу мысль.

- Вы спросите: какие трудности. Он ответит: трудностей не встретилось, задача выполнена. Потому что «встретились трудности» - не скажет никто.

- Он обязан отвечать честно, - возразил Данилов.

- Он и будет отвечать честно, - не уступил я. - Только честно на ваш вопрос, а не на нужный.

Данилов помолчал, разглядывая свой лист.

- А какой нужный? - не отставал он.

- «Что у вас в тот день пошло не так, как вы рассчитывали?»

Он подумал.

- Это то же самое, - не согласился он.

- Это не то же самое, товарищ старший лейтенант. Первый вопрос про его работу, а второй - про обстановку. За обстановку человека не наказывают.

Данилов ещё раз перечитал свой вопросник.

Потом взял карандаш и стал вычёркивать.

Вычеркнул он одиннадцать вопросов из двадцати двух, и после этого я перестал считать его штабным.

***

Первый выезд у нас был двадцать второго, во второй батальон, стоявший на левом фланге плацдарма.

Ехать было некуда - весь плацдарм был три километра по фронту, - но по грязи и под обстрелом мы шли туда полтора часа.

Пришли к комбату, майору с фамилией Хижняк, и он нас принял примерно так, как принимают проверяющих в любой армии мира.

- Из штаба бригады? - оглядел он нас без всякого интереса. - Ну, глядите. Мешать не буду.

- Товарищ майор, нам бы поговорить с людьми, - попросил Данилов.

- Говорите. Только у меня людей мало и все при деле, так что не задерживайте.

Он ушёл.

Мы просидели во втором батальоне четыре часа, опросили одиннадцать человек и получили ровно то, о чём я предупреждал: задача выполнена, трудностей не встретилось, потери в пределах.

На обратном пути Данилов молчал полдороги.

- Ковалёв, - не выдержал он наконец. - Я не понимаю.

- Чего именно?

- Они же теряют людей. Каждый день. Я по донесениям вижу.

- Видите, конечно.

- И при этом говорят, что трудностей нет.

Он остановился и повернулся ко мне.

- Так почему они молчат?

- Потому что вы приехали и уедете, - обронил я. - А им тут оставаться, - добавил я, и по взгляду Данилова, было видно, что это он понимал и сам.

***

Второй выезд я предложил сделать иначе.

Не приехать и опрашивать, а прийти и работать.

Данилов сперва не понял, а когда понял, долго сопротивлялся.

- Ковалёв, у нас задача не работать, - напомнил он. - У нас задача обобщать.

- Товарищ старший лейтенант, обобщать нечего. Нам за четыре часа не сказали ни одного слова правды.

- И что вы предлагаете? - уточнил он.

- Прийти к ним на смену, - предложил я. - На всю ночь, с лопатами.

Он поглядел на меня как на сумасшедшего.

- Мы штабная группа, - напомнил он.

- Так точно, - не стал спорить я. - Только штабной группе никто ничего не расскажет, а человеку, который с тобой всю ночь глину таскал, расскажут всё.

Данилов помолчал.

- Вы понимаете, что я вам этого приказать не могу?

- Понимаю, товарищ старший лейтенант.

- И что ежели с вами что-нибудь случится, отвечать буду я.

- Понимаю, товарищ старший лейтенант.

Он вздохнул и полез за папиросами.

- Ладно, - обронил он. - Только я с вами.

Мы отработали три ночи.

Первую - в том самом втором батальоне, на устройстве блиндажа под медпункт: копали в глине, крепили плетнём, таскали накат.

Вторую - в третьем, на минировании стыка.

Третью - в сапёрной роте стрелковой дивизии, которая нам вообще не подчинялась и куда