Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Отец обернулся и посмотрел на Элину:

– Сердца нет ни у кого?

Оказалось, он случайно нажал вспотевшим от волнения большим гладким пальцем на такую же гладкую черную рояльную кнопку диктофона, и как раз включился какой-то старый аудиодневник 20-летней Элины, и она там тоже кричала о том, какие все вокруг бессердечные.

– Расчлененка какая-то, – задумчиво сказал отец. – Стереть кассеты и продать. Есть такая служба стирания кассет? Есть же, где кассеты оцифровывают. Может, есть и где стирают?

– Да они с тебя возьмут больше, чем ты заработаешь на продаже этих кассет! – закатила глаза Элинина сестра Полина. – Успокойся уже! Тебе со всего нужен профит, сколько можно!

– Вот именно, – угрюмо поддакнула Элина. Идея сдавать квартиру ей не нравилась изначально, и она была абсолютно против, несмотря на то что технически квартира принадлежала ее бабушке, матери отца, и поэтому, скорей всего, больше принадлежала отцу Элины, чем ей самой. Но все равно эта квартира была – она сама. Освобождение ее для неуютных новых жильцов с пересортировыванием всех Элининых вещей было для Элины мукой и страданием и не освобождало ее вообще совсем. Все теряло свои места, превращаясь в марево битых пикселей, – на месте каждой вещи, каждой чашечки, каждых щипчиков возникала тугая дрожащая черная пустота в форме нестерпимого квадратика, который зудел, жужжал и дополнял собой картину общей вечной недополняемости, прямо сейчас складываемую руками ее близких, – куда складываемую? Да вот в эти икеевские сумки складывай, прямо сюда, давай.

– Это все равно тебе не понадобится! Чего ты за это цепляешься? – закричала мама.

Элина посмотрела на свои руки, как будто бы они, как безвыигрышный курортный игровой автомат-кран, все это время пытались бессмысленно зацепиться за хоть какие-то объекты из этой тряпичной недосягаемой застекольной горы бесполезной сияющей памяти, которую невозможно зацепить. Нечем цеплять, слабоватый крючок, и никаких зацепок ни на чем нет, как будто все вокруг – теннисные мячики. Зачем они вообще набивали этот призовой вещный паноптикум теннисными мячиками?

В руках Элины действительно было что-то круглое – фарфоровая длиннохвостая синица. Но мама кричала не на нее – оказывается, это Полина вцепилась в тонкое Элинино шерстяное полупальто от местного дизайнера и уже пытается впихнуть его в свой рюкзачок.

– Ты не будешь это носить! – кричала мама, пиная икеевскую сумку. – У нас и так полон дом вещей, если мы еще вот это забираем. Она уже давно это не носила, а ты будешь? Никто такое уже не носит!

К счастью, они обе быстро переключились на портативную швейную машинку, которую отец хотел то ли продать, то ли отнести на помойку, непонятно вообще. Элина вспомнила, с каким трудом она достала эту машинку именно что на онлайн-барахолке.

– Это памятная для меня вещь, – вполголоса пробормотала она, вдруг ощутив, что давится слезами и мнет в руках холодную жесткую синицу, будто она вот-вот превратится в размякшую подушечку. – Памятная вещь, сволочи вы беспамятные. Вы беспамятные, а вещь памятная. Всё помнит, и как палец мне пробила – помнит, и всё, что я носила, помнит, и вы тоже кое-что носили, между прочим.

– Нехорошо выбрасывать, – принял решение отец. – Надо продать. Я выставлю на онлайн-аукцион.

Элина мяла синицу и, давясь слезами, уже молчаса, полчаса, неизвестно сколько и молча, слипшимся комком наблюдала за тем, как раздуваются болью и беспамятством пакеты с мусором, пакеты с благотворительностью, пакеты с ненужным и невозможным, пакеты с возможным, но уже недостижимым. Вначале она вытирала слезы запястьями, но потом устала от постоянных бесполезных движений и просто сидела лицом вниз, вдавив запястья в глаза, стараясь заткнуть течь, как будто она старая лодка, которая все равно утонет.

– Можно я оставлю это себе на память? – Оказалось, Полина держала в руке выпавшую на пол синицу.

– Памяти нет, – ответила Элина так злобно, как только могла. – Любви нет. Меня нет. Вы все предатели.

– Да мы всех птичек заберем, – сказала мама. – За кого ты нас принимаешь? Вы обе такие, как будто мы изверги какие-то, как будто мы вот сейчас все выбросим к херам и ничего не оставим. Как будто мы вот просто бесчувственные твари. А если мы бесчувственные твари, как же мы вас двоих таких хороших и чувствительных вырастили вопреки всему, а?

Элине было чем возразить, но тут пришли грузчики – оказалось, что отец Элины нанял-таки грузчиков, чтобы вынести ненужное: квартиросъемщики отказались не только от старого зеленого кресла-кровати, но и от унылого бабушкиного шкафа, превращающего всякую квартиру в бабушатник, по их же собственным словам.

Элина угрюмо посмотрела на пару розовощеких темноволосых грузчиков, похожих на мастеровитых ребят из какого-то мультфильма и слаженно, как запевалы воображаемого хора, схватившихся за ручки кресла на раз-два. За четверть секунды до «взяли» Элина, воспринявшая этот эпизод как отдельный вид насилия, выпрыгнула из кресла, в котором, между прочим, она спала в детстве, когда родители хотели посмотреть по телевизору страшный фильм, который детям было нельзя, и прошагала в кухню, где – она не хотела это видеть, но видела как будто назло себе самой – с полочек была тщательно изгнана неизвестно куда ее коллекция нэцке, видимо, тоже можно неплохо продать, о да. Ну, или на помойку, в них же дырочки. Примерно половина чашек была на месте – все-таки этим новым людям нужно было из чего-то пить. Пить кровь сердца Элины, пить ее боль и страдание, испивать эти чаши до дна, хотя дно уже вот.

– У вас нет случайно лишней коробки? – спросил отец у грузчиков, когда они поднялись за бабушатниковским шкафом, который, лишившись книг, выглядел нелепо и уродливо, как грубо сколоченная из лаковых досок именно что лишняя коробка. – Книги сложить.

Помимо книг, никуда не поместились и фотоальбомы, поэтому пришлось носить все в руках в машину. Элина ничего не носила принципиально – она села на пол в том углу, где было кресло, и молча смотрела, как из квартиры выносят все свидетельства ее жизни там. Слез больше не было, они временно закончились.

– Ты всегда сможешь к нам прийти, в любой момент, – подойдя к ней, тихо сказала мама, у которой наконец-то стал немного виноватый вид. – У нас будут твои архивы все, мы всё в коробки положили, ничего не выбросили из этого. Фотоальбомы, всё забираем. Мы это не выбросили, правда.

Элина поднялась, демонстративно прошагала в ванную – теперь это была не ее, пустая, чья угодно ванная без всех ее австралийских тюбиков с бесслезными кроличьими жижами, маленьких круглых мыл, позаимствованных из гостиниц, и ароматических свечек – миндаль, ваниль, печаль, – хотя что