Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Да, акты хулиганства, вандализма. Поджоги, членовредительство, порча имущества. Тем не менее акт отчаяния, вызванный катастрофически ограниченной коммуникацией, не может квалифицироваться как вандализм. Холодильник сам себя разморозил, и из него вытекло что-то вроде отчаяния – льдинки не успели сложиться в вечность, старая обезвоженная собака вылакала прохладное «веч», а домработница поскользнулась на «ость», что вы сделали с «н» – вопрос отдельный. Что вы сделали с Н.? Она была вам вечно чужая – вот и попала в чужой холодильник, и все, что могла сделать с ним, – это режим разморозки туда-сюда. Больше режимов у него не было. Попала бы Н. в тостер – проявилась бы на хлебе Богородицей. Хорошо еще, что не закоротило проводку. Богородица помогла, спасла, беду отвела.

Тут мы подходим к ключевому понятию изъятия адресата из послания. Этот процесс трансформирует послание в непослание, рас-слание (от слова unsend), в тривиальный акт вещного домашнего бунта. Загоревшийся фен не может быть посланием, если он горел не лично вам. Машина Nespresso, неожиданно заказавшая 418 коробочек с капсулами разного цвета, не заставит ваше сердце кровоточить – а тот, для кого число 418 и превалирование гватемальского изумрудно-зеленого являются раскрытой книгой жизни, никогда ее не откроет. Неизданная книга никогда не текст. Непрочитанное сообщение – всего лишь поломка. «Свяжитесь с нашими техниками». Техники почистили кеш, вынесли цифровой мусор. Мертвые остались неуслышанными.

Поскольку послания, которые пытались оставить мертвые Deadnet, не были релевантны медиумам, мертвые осознанно пытались их мемифицировать, чтобы повысить вероятность тиражирования инцидента в социальных сетях и попасть на глаза адресату. Но теперь и Богородицей на тосте никого не удивишь. Эффект попадания не туда (я осознанно заимствую лексику старой телефонной коммуникации – «вы не туда попали») заставляет делать все возможное, чтобы твое сообщение хотели распространять. Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы действия мертвых периода Восстания мы централизованно называли Искусством мертвых. Искусству свойственно спонтанное самовоспроизведение с целью распространения информации, даже если информацией является эмоция, или впечатление, или отчаяние, или боль. Мотивация искусства симметрична мотивации мертвых – сообщить ключевое и невыразимое через ограниченность материальных и нематериальных медиумов.

I'M ORGANIC – но я не овощ

Решение ограничиться в этой выставке человеческим телом как медиумом и материалом связано с обнаружением в одном из популярных блогов вирусного мем-фото гнилого зуба с круговой надписью «пока я здесь вы все тоже здесь пока», изящно выполненного в технике наногравировки. Проследив траекторию фото, я связался с владелицей объекта. Посещение умного кабинета дистанционного дантиста, уже выставившего клиентке счет на операцию по удалению зуба, совпало с подселением в умный кабинет мертвого дубликата из Deadnet, который, используя оказавшиеся в его распоряжении материалы (бормашина цифровая, бормашина лазерная, нанобор для микротрещин), оставил вдоль функционального обломка зуба гравировку (пациентка, находясь под анестезией, была уверена, что зуб удаляют; о случившемся она догадалась позже, когда ее платеж не прошел по причине несоответствия техническому следу состоявшейся процедуры; позже она пошла на физическую консультацию к биодантисту, который заметил и сфотографировал надпись. Зуб потом пришлось удалить).

Получив согласие на использование зуба, я продолжил свои исследования по поиску следов, оставленных мертвыми на телах живых людей. Многие восставшие мертвые обнаружили себя внутри вещей, напрямую контактирующих с человеком как биологическим объектом. Следовательно, единственный способ связи с миром в данном случае был вынужденным взаимодействием с телом. Телом не близкого и родного человека, а бесконечно далекого, неузнаваемого чужого.

Как мертвые утилизировали чужую телесность, выданную им в качестве вынужденного медиума? Cмертельных случаев зарегистрировано не было. Тем не менее некоторые мертвые взяли на себя ответственность использовать чужие тела как материал.

Именно аспекты использования чужого случайного тела в качестве медиума заинтересовали меня. Считается ли насилием жест отчаяния? Особенно если учесть, что чужое тело являлось единственным шансом оставить на нем весточку близким.

И тут мы подходим к ключевому моменту, который переносит телесную трагедию невозможности коммуникации в область искусства и тем самым, как мне кажется, снимает этические вопросы. Оказавшись вещью, имеющей ограниченной функциональности физический доступ к чужому телу, мертвые пытались оставить на этих телах сообщения. При этом они также руководствовались меметической мотивацией. Какие бы слова ни выбил удаленный цифровой татуировщик, которого ловко подменил дубликат сознания условной молодой страдалицы М., сбитой бетономешалкой в шесть утра на Франклин-авеню, на бедре вечно живого голенастого баскетболиста С. – страдающий муками совести экс-жених М. увидит их только в том случае, если баскетболист будет чрезвычайно замотивирован поделиться с миром неожиданнейшей из татуировок.

Чтобы послание на чужом теле как носителе дошло до адресата, оно должно стать мемом, самораспространяющейся, автореплицируемой единицей информации. Это превращает жест отчаяния в звенящую жесть искусства.

Я считаю, что формат выставки, размещающей сообщения на чужих телах в музейном контексте, наделяет эти сообщения не только статусом объектов искусства, но и гуманистической целесообразностью, тем самым спасительно выводя их за пределы контекста бытовых несчастных случаев или насилия со стороны мертвых.

Все люди, согласившиеся предоставить свои тела либо фото- и видеосвидетельства временных изменений своих тел для выставки, согласны с ее этической концепцией и считают свое согласие вкладом в борьбу за права мертвых. Они согласны побыть письмами. Их не ранит и не травмирует статус выставочного объекта или музейной единицы.

Учитывая масштабность вашей институции, я смею надеяться, что на выставке рано или поздно побывают и те, кому предназначались послания. Я уверен, что, какими бы странными или криптографичными ни были эти письма, они наверняка дойдут до адресатов. И единственный способ помочь им дойти – разместить выставку в павильоне Guggenheim Global, а не в локальных представительствах.

Таким образом, выставка как транспозиция бессмысленных жестов отчаяния в область институционального, тиражируемого, реплицируемого и экспонируемого как «искусство» является удобной упаковкой, конвертирующей изначально безысходные в своей интимной герметичности послания в открытый всем биотекст, и осуществляется как натуральная стадия на пути становления сообщения от статуса регистрируемого инцидента до статуса письма единственному адресату.

Мультиспектакулярность, схлопывающаяся до моноспектакулярности в ситуации выведения ее в максимально широкий контекст, что-то вроде Большого Взрыва наоборот, беспрецедентный эпизод в истории культуры.

Мнимая адресованность объектов искусства нам как зрителям будет фигурировать в данной выставке как метафора. Произведения искусства, оказывающие на нас эмоциональное воздействие, часто вызывают ложное чувство адресности – словно это сообщение лично для нас. Но в контексте данной выставки это чувство будет не метафорическим, а физическим. Те, кому покажется, что выставленный объект создавался специально для них, вероятно, и есть истинные адресаты.

Выставка послужит еще и поводом дальнейшего исследования медиумических аспектов телесности. Телесность – всегда скрытое, интимное; при том что выведенная в