Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Володя и его жена молча кивают.

– Предположим, вы соврали и это ваш ребенок. Вы еще можете сознаться, – уточняет Катя.

– Если это наш ребенок, вы его тем более заберете, – с ненавистью говорит Володина жена. – Вы же, мрази, всегда отбираете детей. Я читала, что́ вы делаете с детьми.

Володину жену еще несколько раз бьют по почкам, на прощание. Мрази – значит, мрази.

Володина дочка смотрит на это с интересом.

– Ты как, нормально? – спрашивает ее Катя, когда они заходят в лифт.

Володина дочка пожимает плечами.

– Я уже привыкла, – говорит она. – Чуть что – сразу в детдом. Идеальное решение.

– Даже дети привыкли, – говорит Катя своим спутникам. – Вот до чего народ довели.

Из сумки звонит разбитый телефон Володиной жены, Катя несколько раз сбрасывает его, нажимая на пятно экрана, просвечивающее сквозь ткань. Но телефон продолжает звонить; уже во дворе Катя осторожно, чтобы не порезаться об экран, вынимает его из сумки и отвечает на звонок. На оставшейся половине экрана возникает пожилая женщина в кофте с синими цветочками.

– Юленька? – натужно говорит пожилая женщина.

– Нет, это конфискованная техника, – говорит Катя. – Вы кто?

– Бабушка! – радуется дочка Володи.

– Так это ваша внучка? – холодеет Катя.

– Нет, – отвечает бабушка. – Внучка моя у меня сейчас.

– Докажите это, – говорит Катя.

К экрану подходит девочка, у нее вместо лица размытое пятно.

– Как это так, и у этой тоже лицо замазано, как на аватарке, – говорит Катя.

– Такой блюр в реальном времени, – говорит бабушка. – Эффект такой новый, вы что, не слышали? Дети же. Чтобы лица не было видно.

– Что это за девочка, блять? – говорит дочка Володи. – Бабушка, что это, блять, за девочка?

Катя швыряет телефон в лужу.

Этот вопрос уже можно не решать.

Когда они садятся в машину, Катины спутники спрашивают:

– Девочку мы забираем?

– Я вспомнила мамину фамилию, – говорит дочка Володи.

Дочка Володи называет фамилию-имя мамы, Катины спутники пробивают ее по базе – и действительно, там есть женщина с таким именем-фамилией, тридцать суток. Но в базе данных не указано, что она мать-одиночка.

– Она не мать-одиночка, – говорит Катя. – Тогда бы ей не дали сутки, матерям-одиночкам не дают.

– Я незарегистрированная, она от меня отказалась, – отвечает дочка Володи.

– Так где ты живешь? – спрашивает Катя.

Дочка Володи долго думает и потом неуверенно отвечает:

– У бабушки.

– Это не твоя бабушка, и потом, телефон утонул и разбился, – говорит ей Катя.

Дочку Володи в итоге везут в детдом, потому что непонятно, что еще с ней делать. В машине она засыпает. Катины спутники передают ее в детдом спящую, показывая какие-то справки и удостоверения, – стандартная процедура, там уже привыкли, утром разберутся.

В детдоме дочке Володи дают по голове и кричат на нее: снова сбежала к матери, дура, сколько можно, ты ей не нужна, она алкоголичка, она ради выпивки кого угодно продаст, не ценишь ты никого, настоящей истинной заботы не ценишь, тех, кто тебя любит, не ценишь. Чудовище, нелюдь, тварь.

Потом она вылезает из окна, и за гаражами Димон из старшей группы показывает ей на своем мобильнике видео, где ее папа во всем раскаивается. У папы изо рта текут кровь и зубы. На заднем плане рыдает ненавистная папина жена, которая родила ему эту безлицую суку. Дочка Володи улыбается – все, что про нее говорили, это правда, она чудовище, она нелюдь, она способна только на ненависть.

Катю ее спутники отвозят домой: впереди еще один бесконечно длинный ноябрьский день. По дороге Катя задумчиво пересматривает залитое в сеть видео, у него уже под сто тысяч просмотров. На видео есть и девочка, но у ребенка замазано лицо. Это такой новый фильтр соцсетей, детей нельзя, говорят ей спутники, спецэффект такой новый, ведь это же дети, дети не виноваты ни в чем, им еще здесь жить.

Дома Катя долго-долго снимает с себя тяжелый пиджак, а перед сном идет в ванную и внимательно смотрит на себя в зеркало. Вместо лица у нее – размытие, дымка, блюр. Да, новый фильтр, понимает Катя, и идет спать.

Я здесь не затем / Трамвай «нежелание»

Только когда договоры уже были подписаны, они всей семьей приехали в квартиру, чтобы очистить ее от Элининых вещей и окончательно подготовить к сдаче; этого момента Элина боялась больше всего и ненавидела его изначально, уже с той самой тошнотворной минуты, когда ее отец – неумолимо по-колокольному вечерний и поредевший, как лес, – опрокинул в себя стакан сладчайшего чаю и надсадно прозвенел: квартиру сдать надо, не должна она просто так стоять.

Где-то месяц всё решали, что-то подписывали, переписывали, обсуждали, а потом нашли хороших квартиросъемщиков, молодую семью, – объяснили им ситуацию: дочка уехала за границу учиться, сейчас все так уезжают, сами понимаете, время такое, а квартире чего же простаивать, она будет разрушаться, распадаться без теплого биения жизни под обоями, ей необходим бег злого электричества в стене, гулкое стальное толкание разнотемпературных трубных вод, детские голоса в холодильнике – а почему холодильнике? Не важно, подпишите.

Элина все эти дни ходила злая и мысленно выла, но вслух выть опасалась, потому что из всех вещей, которые самые страшные, оказалась одна всего страшнее – когда воешь по-честному, вслух и всерьез, а тебя никто не слышит и не услышит. А как же ее вещи, выло в Элине вещами, как же ее дневники и архивы, шелестело в Элине архивами, да хотя бы коллекция фарфоровых птичек Ломоносовского завода, куда ее?

Родители вели себя по-разному: мама, практически не глядя, выгребала зимние и летние вещи в общий вещный баул, которому нужно будет отправиться одевать зимних и летних грустных голых людей в страдальческих мирах; отец, ковыряясь в ящиках письменного стола, замирал над каждым предметом – вот, скажем, винтажный на данный момент кассетный диктофон, сейчас такой можно продать на онлайн-барахолке вроде ebay, сколько такой может стоить, а? (вслух)

– Там на кассетах записаны мои аудиодневники! – возмущенно закричала Элина, хотя все это время молча сидела, насупившись, в зеленом кресле, которое явно собирались вынести к херам на помойку, – новые жильцы, осматривая квартиру, точно дали понять, что с креслом им не по пути, путь кресла лежит на кладбище мертвых кресел. – Я изначально говорила, что не надо это трогать, это не надо, это память, это воспоминание, и это я, это тоже я, это, блять, живое свидетельство меня, я же о чем-то думала, когда их надиктовывала, я же чувствовала что-то, а вы как стервятники! Вообще нет сердца ни у