Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

у самой воды, там, где обрыв уходил за выступ и не просматривался с немецкой стороны. Кусок был неудобный, зато свой: та самая глина, те самые песчаные прослойки, та самая осыпь, которая держит нажим и не держит опору.

Первую группу привёл Ткаченко - семерых из луконинской роты.

Они пришли злые.

Люди, четверо суток просидевшие на плацдарме под миномётами и потерявшие три четверти роты, шли на занятия примерно с тем чувством, с каким идут к зубному.

- Товарищ старший сержант, - не выдержал один из них, здоровый, с забинтованной кистью. - А это обязательно?

- Нет.

Он опешил.

- Как это нет?

- Так. Приказа на это нету, я его не выпрашивал, - я показал на склон. - Кто не хочет - пусть идёт спать, я никому не доложу.

Они переглянулись.

- А чего тогда собрали?

- Затем, что вас через неделю раскидают по чужим взводам. И там будет свой командир, и он про эту глину знать не будет.

Здоровый поглядел на склон.

- Дык мы по ней уже лазали, - обронил он. - Третьего числа.

- Ты лазал?

- Не я. Наши лазали, у оврага.

- И как оно?

Он помолчал.

- Плохо, - выговорил он наконец. - Мы там четверых потеряли. Двое сорвались, двоих сверху сняли, покамест они висели.

- Вот с этого и начнём, - обронил я. - Почему сорвались?

- Дык глина.

- Глина у всех одинаковая. Отчего один срывается, а другой нет?

Он не ответил.

И вот тут я в первый раз применил то, чему меня учил Панкратов на карьере в июле, - только наоборот.

Панкратов не объяснял. Он давал человеку сделать неправильный вывод и молчал.

- Иди, - велел я здоровому. - Восемь метров вверх. Работай как умеешь.

Он полез.

Прошёл три метра и поехал - ровно так, как я и ждал: почувствовал, что нога уходит, и сел на пятки.

Съехал он метра на полтора, ободрал ладони и обозлился окончательно.

- Ну и чего? - окликнул он снизу.

- Ничего. Теперь скажи, чего ты сделал, когда почувствовал, что едешь.

Он подумал.

- Дык ничего не сделал. Оно само.

- Ты сел.

- Ну сел.

- А почему сел?

- Дык чтоб ниже быть! - он развёл руками. - Оно ж понятно: ниже - устойчивей.

- Ниже - устойчивей на твёрдом, - ответил я. - А на глине пятка режет мокрый слой и уходит. Ты сел и сам себя спустил.

Он поглядел на свои ладони.

- И чего надо было?

- Встать на носки и не двигаться три секунды. Она держит три секунды, за это время можно перенести вес.

- А ежели не удержит?

- Тогда съедешь, - не стал я обманывать. - Только съедешь на полметра, а не на полтора.

Он полез второй раз.

Проехал, встал на носки, замер - и удержался.

И вот тут вся семёрка перестала быть злой.

Дальше пошло легче.

За шесть дней через этот кусок склона прошли семнадцать человек луконинской роты, потом двадцать из нашего батальона, потом стали приходить чужие - из стрелковой дивизии, потому что им тоже надо было ходить вверх-вниз по этому берегу с ящиками.

К десятому числу я перестал считать.

Занятия шли по два часа на рассвете, покамест немецкая авиация не летала, и никакого приказа на них так и не было.

Севрюк про них знал и молчал.

А один раз пришёл и просидел на камне у воды всё занятие, не вмешиваясь, и ушёл, ничего не сказав.

***

Шестого числа меня вызвал Гурьянов.

Он переправился накануне ночью и разместился в немецком блиндаже среднего яруса - там, где до нас сидел наблюдатель.

Блиндаж был хороший: накат в три слоя, сухо, и на стене осталась приколотая кнопкой открытка с видом какого-то города с башней.

Гурьянов её не снял.

- Ковалёв, садись, - приказа он.

Я сел на снарядный ящик.

Комбат был чисто выбрит, что после четырёх суток на плацдарме выглядело почти вызывающе, и от него пахло мылом.

- Ты бумагу писал? - начал он.

- Писал, товарищ майор. Лейтенанту из разведотдела, в ночь на третье.

- Я её читал, - сообщил он.

Он выложил на ящик стопку листов.

Моих - я узнал почерк и кривые строчки.

- Двенадцать страниц, - обронил Гурьянов. - Про склон, про верёвку, про колья, про то, сколько чего надо на батальон. Я вчера показал комбригу.

- И что комбриг?

- И комбриг спросил, кто такой Ковалёв.

Он побарабанил пальцами по стопке.

- А я ему ответил, что Ковалёв у меня отстранён от командования взводом с шестнадцатого сентября.

Я молчал.

- Он спросил за что, - продолжал комбат.

- И что вы сказали?

- Правду сказал, - не стал смягчать Гурьянов. - Что человек полез проверять вход на восьмидесятой секунде и что у меня из-за этого один двухсотый.

Он помолчал.

- И знаешь, что мне комбриг ответил?

- Не знаю.

- Он спросил: а тот вход был минирован?

Я поднял голову.

- Не был, товарищ майор, - доложил я. - Там пустой ящик лежал.

- Вот и я так ответил, - обронил Гурьянов. - А он мне на это: значит, у вас, майор, боец проверил там, где никто не проверял, и не нашёл ничего. И вы его за это сняли.

Он откинулся к стенке блиндажа.

- Я ему стал объяснять про счёт. Про то, что на объекте счёт общий и что он его сорвал.

- И что комбриг?

- А комбриг сказал, что я прав, - Гурьянов невесело усмехнулся . - И что он бы снял тоже. И что теперь надо решить, чего с тобой делать дальше, потому что человек, который написал вот это, - он постучал по стопке. - У него в бригаде один.

Он выпрямился.

- Приказом по бригаде с седьмого октября создаётся при штабе бригады группа по изучению опыта инженерного обеспечения.

- Чего создаётся? - не понял я.

- Группа, - повторил он. - Три человека: старший лейтенант из разведотдела, писарь и ты.

Я сидел и соображал.

- Товарищ майор, а чем эта группа занимается?

- Тем же, чем ты последний месяц занимаешься, - ответил комбат. - Ходишь, глядишь, считаешь, пишешь бумаги. Только теперь по всей бригаде, а не по одному взводу.

Он придвинул мне