Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

сентябрь по трём фронтам при форсировании рек инженерные части потеряли столько людей, что цифру мне запретили называть вслух.

Он поглядел на меня.

- И половина этих потерь - не от огня. Половина - от того, что люди не умели того, чему их никто не учил.

Он пошёл по траншее и обернулся:

- Так что собирайте. Мне нужна не ваша храбрость, Ковалёв. Мне нужны ваши семь уступов и наклонные колья.

Собирал я двое суток.

Собирать оказалось нечего.

То есть в голове было много, а на бумаге - почти ничего: тетрадь с двадцатью пятью пунктами «чего делать нельзя», двенадцать страниц про склон и обрывки записей на всём, что подворачивалось под руку.

И я сел писать заново.

Писал в блиндаже, при коптилке из снарядной гильзы, по ночам, потому что днём работал со всеми.

Ткаченко приносил мне кипяток и сидел рядом.

- Товарищ старший сержант, а можно вопрос?

- Спрашивай.

- Вы вот пишете, а сами через месяц уедете.

Я поднял голову.

- С чего ты взял, что уеду?

- Дык весь батальон говорит, - пожал плечами Ткаченко. - Говорят, вас в штаб бригады забирают.

- Забирают, верно.

- Ну вот.

Он помолчал, глядя на коптилку.

- И чего нам с этого?

Вопрос был правильный, и я на него в тот момент ответить не смог.

Потому что от моих двенадцати страниц конкретному Ткаченко, конкретному Гладышеву и конкретному Кузьмину не было ровным счётом ничего.

Бумага работает медленно. Она уходит наверх, где её читают, потом её переписывают казённым языком, потом печатают, потом рассылают, и через три месяца она возвращается вниз - уже без фамилий и без половины смысла.

А люди гибнут сейчас.

- Ткаченко, скажи мне вот что.

- Слушаю.

- Ты когда взвод принял, я тебе про счёт вслух говорил. Помнишь?

- Помню. Мы его ведём.

- А чего ещё ведёте?

Он стал загибать пальцы.

- Узел ваш вяжем. Номера по порядку, и кто кого сменяет. Кричим одно слово, ежели чего не то.

- На обрыве кто первым лезет?

- Кто ловчее. У нас Кузьмин лезет, он лёгкий.

- А кто решил, что Кузьмин?

Ткаченко подумал.

- Дык мы решили. Промеж себя.

- Вот, - обронил я. - Вот это и есть ответ на твой вопрос.

Он не понял, и я объяснил.

Бумага уйдёт наверх и вернётся через три месяца. А то, что взвод решил промеж себя, работает завтра утром.

И моя работа теперь не в том, чтоб написать бумагу, а в том, чтоб в каждом взводе бригады люди начали решать промеж себя.

- Дык это ж как? - не понял Ткаченко. - Мы ж не станем всей бригаде объяснять.

- Не станем, - согласился я. - А ты станешь.

Он уставился на меня.

- Это я-то стану?

- Ты, Ткаченко. Ты и Кузьмин, и Гладышев. Вы через месяц пойдёте в другие взводы командирами отделений, потому что в бригаде некомплект и вас растащат по подразделениям.

Он открыл рот.

- Дык я не хочу в другой взвод!

- А тебя не спросят.

Я отложил карандаш.

- Вот и подумай, чего ты туда принесёшь, кроме автомата.

***

Астахов уехал одиннадцатого октября.

Я отдал ему всё: восемнадцать страниц, тетрадь и отдельно - список из девяти вопросов, которые за месяц накопились у меня и на которые я не знал ответа.

Он пролистал список последним и на нём остановился.

- Это что?

- Вопросы, товарищ подполковник. То, чего я не понимаю.

- Например какой?

- Например, четвёртый, - я показал. - «Почему при подъёме по глине человек садится на пятки, хотя это гарантированно приводит к срыву? Инстинкт или ошибка обучения?»

Астахов прочитал и поглядел на меня.

- Ковалёв, вы понимаете, что это не вопрос сапёра?

- А чей?

- Это вопрос человека, который придумывает, как учить, - обронил он. - Сапёр спрашивает «как сделать». А вы спрашиваете «почему у людей не выходит».

Он сложил мои листы в планшет.

- Я вам на четвёртый отвечу, кстати. Это не инстинкт. Это оттого, что всех учат окапываться, а окапываются сидя.

Я замер.

Потому что это было очевидно и потому что я до этого не додумался.

- Товарищ подполковник...

- Записывайте, записывайте, - усмехнулся он. - Мне не жалко.

Он застегнул планшет и подал руку.

- Ковалёв, я вас с собой не заберу, - обронил он. - Хотя мог бы, и вы бы поехали.

- Почему не заберёте?

- Потому что вы там за полгода станете штабным, - Астахов поглядел на меня очень внимательно. - А через полгода мне нужен будет человек, который лазал по Днепру, а не человек, который про это читал.

Он пошёл к берегу и обернулся:

- Через полгода я за вами приеду. Или пришлю бумагу. Вы, главное, до весны доживите.

Я стоял на берегу и глядел, как понтон уходит на левую сторону.

Двенадцатого октября плацдарм расширили.

Наша бригада к тому времени потеряла на нём четыреста тридцать одного человека из тысячи четырёхсот, и это по документам считалось умеренными потерями.

Меня перевели в штаб бригады семнадцатого, оставив, как и советовал Гурьянов, на довольствии в первом батальоне.

А восемнадцатого я получил письмо.

Не от Нюры и не от Северцева.

Конверт был штабной, серый, с треугольным штемпелем, и на нём стоял обратный адрес полевой почты, который я не знал.

Внутри лежал один листок, исписанный незнакомой рукой.

«Товарищ старший сержант Ковалёв.

Пишет Вам сержант Гурьев Иван Иванович, бывший командир второго отделения первого взвода 235 осб, ныне старшина того же батальона.

Сообщаю, что список зданий по городу Орлу, который Вы мне сдали 2 сентября, я по нему хожу второй месяц, как Вы велели.

Сообщаю, что за октябрь месяц по этому списку проверено вторично 29 зданий. Обнаружено и снято 4 штуки, из них 3 с часовым механизмом.

Одно здание - школа по улице, которую я Вам не назову, - было проверено 14 августа и признано чистым. Мы там нашли в стене под окном второго этажа заряд с механизмом. Механизм работал.

В школе с 1 октября располагается госпиталь на 120 коек.

Больше писать не о чем. Люди все живы, старшина Панкратов кланяется.

Гурьев».

Я прочитал это письмо трижды.

Потом сложил, убрал в карман гимнастёрки и вышел из блиндажа.

Была середина октября, над Днепром стоял туман, на левом берегу