Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

он решил, что в Даристане он сможет выращивать не менее прекрасные розы. Кроме того, он посадил азалии, лютики и орхидеи. Флористика стала его хобби после переезда из Гринвуда. Удивительная особенность природы заключается в том, что она филигранно математична. Расположение листьев, образование шишек на сосне подчиняется закону ряда Фибоначчи. Цветки ромашки упакованы по логарифмическим спиралям. Ростки астры упорядочены по отношению друг к другу в соответствии с расположением золотого сечения. Каждый цветок появляется в том месте и в том виде, в каком он должен был появиться. Флористика удивительно точна. Фраппант знал, что многие, кто занимается разведением цветов, замечают это. Удивительно точна, а значит, стопроцентно предсказуема. Фраппант знал, что Марлен, никогда не задумываясь о математической природе флористики, разводит цветы. Недавно она посадила розовый куст у себя во дворе. И она знает язык цветов. Понимает его не хуже Дюпен.

Фраппант выглянул в окно. Белый ветер легким флером накрывает цветы, заставляет их легко качаться. Несмотря на то что уже начало октября, на улице можно ходить без верхней одежды, а розы еще цветут. Удивительный край, немного усилия, и это будет самый прекрасный район Турции. Но почти век тиранского господства отбил у людей всякую тягу к созиданию. Они хотят только уехать отсюда. Их можно понять – люди устали возделывать три колоска, выращивать рожь и пшено на сухой земле, где чинары и те попадаются через раз. И остановить этот процесс никто не в силах. Если они уедут отсюда, на фоне гор Гельвеции рядом с колокольнями будут выситься минареты. Муллы будут созывать людей на молитву. А здесь воцарится почти безлюдная пустыня.

Но если они не уедут отсюда, если там им не дадут уехать, Фраппант должен будет взять на себя ответственность за то, что разрушил самое прекрасное, что есть в этом мире. Это не простой, не обычный выбор. Он должен выбирать не то, что созидать, а что разрушить. И это, пожалуй, самый сложный выбор в его жизни. Он уже стар. Надо будет задуматься о том, кому передать дела.

…

– Милый, привет. Ты опять мне прислал букет цветов?

Виктор вошел в дом, и этот вопрос как будто поставил его в тупик. Он присылал его, но вчера, и Марлен знала это. Более того, она сама его вчера спрашивала.

– Да, вчера, а что?

– А сегодня?

Это странно, потому что сегодня он никаких цветов не присылал.

– У тебя что, появился новый поклонник? – спросил Виктор, улыбаясь.

Она ему, конечно, не поверила. Ей никто больше, кроме него, цветы не присылает. Странно, откуда взялся этот букет.

– Покажи мне его, пожалуйста.

Букет был пышен. Он видел там аканты, желтые розы, оливковую ветвь и даже, кажется, красный каштановый цвет. Когда Виктор составляет букеты, он выбирает то, что кажется ему красивым, сочетается по цвету, Марлен их потом читает и говорит, что цветами он несет несусветную чушь. Например, «я люблю, когда ты клянешься» или «таинство амбиции – это знатность». Что за глупости. «Как, впрочем, и слова», – обычно шутливо добавляет она. Этот букет явно был составлен с посланием.

– А этот букет ты можешь прочитать? – спросил Виктор у Марлен, не отрывая от него глаз.

– Конечно. Может, правда, не ты его послал, уж больно разумно все в нем выглядит.

– И что же значится в послании? – Букет был великолепен. Виктор точно решил, что надо будет ему выучить язык цветов, этот порядок прекрасен.

– В нем значится «Во имя мира и правды, и против жертвенности, будьте счастливы. Вдвоем».

1937

Мелкие дождевые капли с неистовой силой били по лицу. Холодный и сырой ветер щипал глаза. Полковник Соргин и подполковник Фриц стояли на камне у холодной Онеги. Фриц смотрел на жалкую лодку, качавшуюся на волнах взбесившейся Онеги.

– Порыбачим?

Подполковник Фриц приехал в Советы по приглашению Наркомата обороны на совместные учения сухопутных войск и химического корпуса. Соргин знал немецкий еще с царских времен, поэтому он сопровождал Фрица в его служебной командировке по Советам. Одним из пунктов досуга была рыбалка. Фриц сам выбрал Онегу – недалеко был полигон для испытаний химического оружия и возводилась еще одна постройка неизвестного назначения.

Фриц и Соргин стояли на фоне черной Онеги и серого строения невероятных размеров на берегу Онежского озера. Оно было похоже одновременно и на маяк, и на памятник матросам-красноармейцам – еще один образец бесконечного титанизма сталинского ампира. Его взорвут в 1953-м со смертью вождя.

Ветер хлестал в лица военных, Соргин щурился. Откуда-то очень издалека, как из параллельной вселенной, доносились крики чаек, рвавшихся в жизнь между смертельно дикой водой и смертельно дикими небесами.

– Погода не для рыбалки.

На самом горизонте серым цветом горел светлячок какого-то судна, на беду свою попавшего в самое буйство стихии. Соргин, как и Фриц, видел его, но никто из них не испытывал ни малейшей толики сочувствия. Фриц разучился сочувствовать после откомандирования в Брайтенау. Соргин гораздо раньше.

Тучи сгущались, и воздух становился насыщенным, как волна в Северном море. И таким же плотным. Фриц был в шинели вермахта, Соргин – в своей старой кожаной куртке. Оба были в высоких сапогах до самых колен.

Фриц первый ступил в лодку. Удочки и два гарпуна уже были наготове. Он посмотрел на удочки и на Соргина, тот едва заметно улыбнулся. Оба взяли по гарпуну.

– В Германии в такую погоду не рыбачат?

Фриц был на рыбалке в Шлезвиге. Рыбалка была его страстью. Последней после карьеры в вермахте. В конце 20-х, после того как он ушел от Иффэ, он нелегально пересекал немецко-датскую границу, чтобы преследовать рыбу, искренне считая весь Шлезвиг своей безраздельной вотчиной. Он был моложе Соргина, но так же, как и он, ни во что не верил. Это единственное, что их объединяло, – отсутствие идеалов. И в данный момент существовала только одна константа – бушующая Онега.

Соргин отвязал лодку. Каждый взял по веслу, и они поплыли от относительно безопасного берега в сторону центра стихии. Сверкнула белая, как плавники хариуса, молния, отдаленно послышался гром.

– Рыбачат.

И в шторм, когда Шлезвиг исчез из поля зрения и Фриц остался один на один со стихией моря, он не боялся, что море уничтожит его. Именно поэтому он любил рыбалку. Он не испытывал страха перед тем единственным, что может его убить, а опасался только человека. Он прекрасно знал рыбалку на тихих берегах лесистой средневерхненемецкой земли. Закидывая удочку среди освещенного леса Германии Рильке, он закрывал глаза, поплавок он чувствовал руками, и