Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

он мотнул головой вдоль берега. - Нас на полторы версты снесло, мы там и вышли.

Его усадили на ящик у самой воды.

Он сел и минуты полторы молчал, глядя на реку, и я не торопил, потому что понимал: он не отдыхает, он собирается.

- Сколько вас вышло? - не выдержал наконец Ткаченко.

- Из роты? - Луконин пошевелил здоровым плечом. - Из роты девятнадцать.

- Из скольких было? - уточнил он.

- Из восьмидесяти четырёх, - ответил Луконин отсутствующим голосом.

Никто ничего не сказал.

Ткаченко отвернулся и стал ковырять носком сапога глину.

- Мель, - выговорил Луконин, глядя на воду. - Посередине мель, полста метров в поперечнике. Её ни на одной карте нет, потому что она песчаная и её каждый год сносит.

Он потянулся здоровой рукой к фляжке, и Гладышев успел раньше - открутил крышку и подал.

- Мы на неё сели все разом, - продолжал Луконин, отпив. - Четыре лодки в ряд. И встали. И покамест сталкивались, по нам клали с двух точек.

- Долго стояли-то? - не выдержал Гладышев.

- Не знаю. Мне потом сказали, минут семь.

Он вернул фляжку.

- Семь минут, Ковалёв. Из восьмидесяти четырёх девятнадцать. Это, ежели считать, по человеку в четыре секунды.

Я сел на песок рядом с ящиком.

- Ты сам-то как? - спросил я.

- Ключица, - он поморщился. - И плечо разворотило. Меня Гурин вытащил, я плыл на нём, как на бревне.

- А Гурин где?

- Гурин там остался, - ответил Луконин. - Он меня до берега довёл и обратно пошёл, за вторым.

Он замолчал.

И молчал долго, минуты две, и никто его не трогал.

- Ты про мель наверх доложил? - не выдержал я наконец.

- Кому докладывать-то? - огрызнулся он. - У нас связи третьи сутки нет.

- Тут есть, - возразил я. - Ночью провод протянули.

Луконин повернул ко мне голову.

И я увидел, как в его сером опавшем лице что-то включилось - впервые за весь разговор.

- Где связь? - потребовал он.

- В траншее наверху, у Севрюка, - доложил я.

Он попробовал встать.

- Луконин, ты сидеть можешь еле-еле, - напомнил я.

- Ковалёв, - он поглядел на меня снизу вверх, и голос у него сел. - Там завтра вторая волна пойдёт. Триста человек. И они пойдут по той же воде.

Я поднялся.

- Ткаченко, бери двоих и веди его наверх по сапёрному подъёму. Осторожно, у него ключица.

- Есть, сделаю.

- И скажешь Севрюку: доложить в бригаду немедленно, вне очереди. Мель на середине, песчаная, полста метров, на картах нет, привязка - от устья оврага двести метров вниз по течению.

Луконин уставился на меня.

- Ты откуда привязку взял? - не понял он.

- Ты сам сказал. Полторы версты снесло от места высадки, а высаживались вы у оврага.

Он покрутил головой.

- Считаешь, - уронил он.

- Считаю помаленьку.

- Ну считай, - заключил Луконин и позволил себя вести.

***

Мель на схему нанесли в ту же ночь.

Вторая волна на следующие сутки прошла западнее её на двести метров, и потерь на воде у них было втрое меньше, чем у нас.

Про это потом написали в донесении.

Про то, что мель нашёл раненый сержант из первого батальона, которого вынесло на полторы версты вниз, - не написали.

Так оно обычно и бывает.

Луконина отправили на левый берег той же ночью, с порожним понтоном.

Я его провожал.

Он сидел на носу, привалившись к борту здоровым плечом, и глядел на воду, и понтон стоял у берега минут двадцать, покамест грузили ещё троих раненых.

- Ковалёв.

- Слушаю.

- Ты глину свою тут строить будешь?

Я не сразу понял, о чём он.

- Какую глину?

- Обрыв, - он мотнул головой в сторону склона. - Ты в Карачеве строил, и вон чего вышло. Тут построишь?

- Тут не из чего. Тут вся глина уже настоящая.

Луконин помолчал.

- Тогда людей учи на настоящей, - обронил он. - Покамест стоим.

- Луконин, тут стреляют.

- Тут завсегда стреляют, - он поморщился и переменил положение. - Ты, минёр, вот чего не понимай неправильно. Я тебе не советую, я тебя прошу.

Он поглядел на меня.

- У меня из роты девятнадцать человек. Их сейчас растащат по подразделениям, потому что роты как таковой нету. И они пойдут к чужим командирам, которые про твои номера и про счёт вслух слыхом не слыхали.

- И что ты хочешь?

- Чтоб ты их за неделю прогнал по своему порядку. Всех девятнадцать.

Понтон качнуло - занесли последнего раненого.

- Прогоню, - пообещал я.

- Ты не «прогоню», ты запиши, - потребовал Луконин. - У тебя тетрадка есть, вот и запиши: девятнадцать человек. Ты, я гляжу, чего записал, то и делаешь.

Я достал тетрадь и записал при нём, при свете чужой коптилки.

Он проследил, как я пишу, и только тогда откинулся к борту.

- Вот теперь ладно.

***

Понтон отвалил от берега в третьем часу.

Я стоял и глядел ему вслед, покамест он не пропал в темноте, и думал о том, что этот человек за месяц не сказал мне ни одного доброго слова и что при этом он единственный, кто ходил на мои занятия каждый день.

Из девятнадцати я потом прогнал семнадцать.

Двоих не успел: их забрали в стрелковую дивизию восьмого числа, до того, как я собрал группу.

***

Пятого октября плацдарм стал похож на что-то «наше».

За трое суток на него переправили две стрелковые роты, батарею сорокапяток на плотах, шесть станковых пулемётов и полевую кухню, отчего впервые за неделю появился горячий приварок.

Появились и потери другого рода.

Немцы, которые первые двое суток нас будто не замечали, на третьи опомнились и начали работать по плацдарму методично - не атаками, а огнём: миномёты с закрытых, гаубицы из глубины, дважды в день авиация.

Копали мы теперь круглосуточно.

Копали в глине, и глина держала плохо: стенки плыли, приходилось крепить плетнём, а лозу возить с левого берега, потому что на плацдарме её не было.

Занятия я начал шестого, на рассвете, и место выбрал такое, что Севрюк, когда узнал, полчаса не мог решить, отменять или нет.

Я взял под них тот самый склон, по которому мы поднялись.

Не весь - нижние восемь метров,