Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

скинул шубу. Рухнул на топчан. По идее, надо подумать о завтрашнем дне. Японцы, китайцы, губернатор… Кто их них явится, с чем, о чём спросят.

Но думать не хотелось вообще. Особенно про майора Хондзё. Впервые за долгое время о нем можно вообще не вспоминать. Никогда.

Глава 14

Не вспоминать о майоре Хондзё у меня получилось ровно до следующего утра.

Проснулся я на удивление бодрым. Выспался, что называется, от души. Без снов, без переживаний, без мыслей о японцах. За окном давно рассвело, во дворе перекликались мужики, у конюшни кто-то ругался на лошадь.

Обычное утро. Именно такое мне сегодня и требовалось. Князь Арсеньев занимается своими делами, и больше ничем. Никаких лишних телодвижений.

Умылся, оделся, спустился вниз.

У крыльца меня уже поджидал Тимоха. Вахмистр, как и я, выглядел свежим, бодрым, вполне довольным жизнью.

— Ключик Сергею Петровичу вернул, — доложил пластун вполголоса. — Доктор взял и даже не спросил, зачем мне надо было на склад.

Ну да. Лебедев у нас вообще удивительно нелюбопытный человек. Для доктора, который живёт на лесопилке князя Арсеньева, качество бесценное.

Первым делом заглянул в цех. Сам себе объяснил это заботой о производстве. На самом деле просто хотелось, чтобы все видели: князь с утра на ногах и занят колоннами.

Лю, которого утром привёз Селиванов, уже колдовал над малым кубом. Бессонов бегал вокруг него с тетрадкой и пытался что-то объяснить. Жестами. Судя по тому, как медник невозмутимо продолжал паять по-своему, объяснения до адресата не доходили. Профессора это ничуть не смущало. Он размахивал руками всё выразительнее, стараясь донести меднику суть процесса.

Мешать им я не стал. Постоял пару минут, кивнул с умным видом и вышел. Пусть люди работают.

Около десяти у ворот нарисовался посыльный из ювелирной лавки. Мальчишка лет пятнадцати, в форменном картузе, с охапкой свёртков и коробок. Прибыли подарки Тимофея.

Вахмистр принял добро бережно, двумя руками. Расписался в бумажке, сунул мальчишке монету и тут же, прямо на пороге конторы, принялся всё распаковывать. Чтобы, значит, вся лесопилка видела.

Лесопилка не подвела. Что-что, а любопытства у моих общинников не отнимать. Возле вахмистра в два счёта собралась небольшая толпа.

Серьги с голубым камушком переходили из рук в руки. Бабы ахали, мужики одобрительно крякали. Шаль развернули на всю длину и долго рассматривали на просвет. Дарья, тащившая от колодца вёдра, остановилась, посмотрела на серьги, потом на Тимоху. Вздохнула так, что тужурка на её груди чуть не лопнула.

— А вот, Павел Саныч, гляньте, — пластун протиснулся ко мне и щёлкнул крышкой серебряных часов. — Это подарок Соломону Марковичу. С гравировкой. Гравировку мастер сделал.

Я наклонился, прищурился. На внутренней стороне крышки мелкими, как мураши, буквами было выведено: «Глубокоуважаемому Соломону Марковичу Блауну от будущего зятя Тимофея Ильича Гардеева с превеликим почтением и сыновней любовью».

Мастер, похоже, работал через лупу. Иначе бы не влезло.

— Сыновней любовью? — уточнил я.

— А то как же. — Тимоха с гордостью погладил крышку пальцем. — Мы же почти родственники.

— Соломон Маркович это прочтёт? — усмехнулся я.

— Дык у него ж очки, — резонно возразил казак.

Я заверил пластуна, что подарок просто замечательный. От души, видно сразу.

Ближе к одиннадцати с рынка вернулся Селиванов. Он после того, как привёз Лю, сразу отправился на закупку продовольствия. По мнению управляющего, ели мы, кстати, чрезвычайно много. Поэтому каждая поездка за харчами сопровождалась страданиями и стенаниями. Но не сегодня.

Пролётка ещё только въезжала во двор, а Пётр Иванович уже соскочил с подножки и почти бегом двинул ко мне. Под мышкой — неизменная учётная книга, в руке — газеты.

— Ваше сиятельство! — Управляющий запыхался, раскраснелся. — Новость-то какая! Извольте!

Он сунул мне «Зарю» и ткнул пальцем в самый низ последней полосы.

«Русский голос», судя по всему, о покойниках пока ничего не знал. А вот «Заря» успела. В колонке «В последний час», между ценами на овёс и расписанием поездов, стояла короткая заметка:

«Вчера вечером в своём доме в Новом городе скоропостижно скончался майор японской армии г-н Хондзё. Причиной смерти, по предварительным сведениям, стал разрыв сердца».

Три строчки. Всё.

Разрыв сердца. Как Манью и обещала.

— Это в газетах пишут, — понизил голос Селиванов и придвинулся ближе. — А на рынке, ваше сиятельство, такое говорят!

— Например? — заинтересовался я.

— Будто японского генерала зарезали. Не майора вовсе. Прямо в постели. А другие говорят — отравили. А ещё будто бы у него в кабинете бумаги нашли. Секретные. Такие, что сам маршал теперь… — Пётр Иванович многозначительно закатил глаза к небу. — И будто китайская полиция всю ночь по Новому городу с фонарями бегала.

Вот, значит, как. Майор за одну ночь «дослужился» до генерала. Ещё сутки — и на рынке его произведут в маршалы.

За спиной у Селиванова Ерёма распрягал Марусю. Возился с супонью куда дольше, чем требовалось. Значит, слушал.

Ну и правильно. Пусть слушает.

— Так вот же в газете написано, что майор. — Я ткнул пальцем в заметку. — Так понимаю, речь идёт о господине Хондзё. Японских генералов вроде бы в Харбине не наблюдалось.

Селиванов задумчиво посмотрел на меня, почесал указательным пальцем бровь, сопоставил факты.

— И то верно, ваше сиятельство, — согласился Пётр. — Выходит, Хондзё и есть.

— Надо же. — Я покачал головой. — Не старый ведь ещё. Хотя… Сердце… Ну что ж. Работа у человека нервная. Бывает. А на рынке, Пётр Иванович, ещё и не такое расскажут. Ты бы поменьше слушал.

— Так-то оно так, — Селиванов размашисто перекрестился. — Брешут, конечно. Но чтоб полиция всю ночь бегала — это ж не просто так.

Не просто так, Петя. Совсем не просто так.

Ерёма наконец справился с супонью и повёл кобылу в конюшню. Вечером губернатор узнает, что князь Арсеньев о смерти японца прочитал в газете и очень удивился. Причём удивился вполне натурально.

Свернул «Зарю» в трубочку, задумчиво постучал ею по ладони.

Помнится, когда мы с Тимохой только начинали думать насчёт майора, я был уверен: найдут Хондзё мёртвым — на следующий день японцы будут стоять у моих ворот.

Следующий день наступил. У ворот за всё утро побывали посыльный с подарками да Селиванов с газетами.

Японцы молчали.

Точно так же они молчали, когда мы разнесли их поезд. Ни строчки в газетах, ни одного визита. Тишина. И вот эта тишина нравилась мне куда меньше, чем если бы самураи и правда явились к воротам. Когда враг стоит на пороге, понятно, что делать. Когда молчит — значит, думает.

— Пётр Иванович, — вернул я управляющему газету. — Слухи слухами, а медь к полудню должна быть у Лыкова. Возьми пару казаков и вези сам. Деньги тоже сам получишь. Шестьсот даянов.

При