Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

— Подробности эти — не княжье дело. Главное — Матвей Семёныч нынче успокоился и по течению плывёт. Думаю, и по весне не сыщут. Ох уж эта Сунгари…

Спорить я не стал. Прав казак. В моей прошлой жизни в таких ситуациях говорили просто: меньше знаешь — крепче спишь. Не то чтобы я опасался бессонницы. Просто некоторые вещи и правда знать ни к чему. Даже тому, кто их заказал. Да и странно это, наслаждаться рассказом, как один человек второго убил.

— Хорошо, — кивнул я,. — Тогда про задачу очкарика. Как он вел себя? думаешь, справился?

— А, это пожалуйста. — Тимоха хмыкнул. — Явился без пяти восемь. Раньше уговоренного, стало быть. Прятался в проулке за особняком, в стенку вжимался. Как розвальни увидал — сам выскочил навстречу. Белый, что твоё полотно. Пенсне запотело, руки трясутся. Я, грешным делом, подумал, сейчас прям в сугроб и сядет.

— Отчитался?

— Отчитался. Зубами стучал, но отчитался. В вино, говорит, подлил, пока майор из кабинета выходил. Тот выпил и через полчаса зевать начал. Глаза тёр. Потом отпустил очкарика восвояси — завтра, мол, договорим — и к себе пошёл. А Матвей Семёныч, значится, обождал малость, чёрным ходом вернулся и папку вашу на стол в кабинете положил. Аккурат посерёдке. Чтоб сразу в глаза кидалась.

— Это хорошо. Значит и правда справился.

— Ага. Потом про билеты спросил, про деньги. И про Париж. — Казак усмехнулся в бороду. — Ну, я ему и говорю: садись, Матвей Семёныч, всё тебе будет. И Париж, и билеты.

Я откинулся на спинку кресла, побарабанил пальцами по столу.

Ну вот. Вроде бы дело сделано. Майор выпил зелье Манью. Папка лежит, где ей положено. Очкарик… тоже лежит. Вернее плывет. По Сунгари.

Только одно мне не нравилось. О смерти майора мы знаем со слов Приходько. А Матвей Семёнович человек у нас крайне ненадёжный. С перепугу мог наплести что угодно, лишь бы скорее прыгнуть в розвальни и умчать в свой Париж. Вдруг майор не допил то самое вино? Вдруг папку очкарик до кабинета не донёс, а сунул куда-нибудь по дороге? Переспросить теперь не у кого. Свидетель, так сказать, временно недоступен. До весны.

— Сам ты майора, естественно, не видел? — уточнил я на всякий случай.

— Дык как увидеть-то, Павел Саныч? — удивился пластун. — Я ж за забором сидел, не в спальне.

— Вот именно, Тимоха. Вот именно… И второе. Папка. Весь смысл затеи в том, чтобы её нашли китайцы. Если первыми в кабинет войдут японцы, красная папка тихонько исчезнет. Майора похоронят со всеми почестями, а Токуму Кикан начнёт копать. Долго, тщательно и с большим интересом. И рано или поздно докопается до лесопилки. Хотелось бы знать, кто окажется в том кабинете первым. Причём знать сегодня, а не завтра из газет.

Я глянул на часы. Половина одиннадцатого.

Когда мы с Манью впервые говорили о майоре Хондзё и она рассказывала, как с ним познакомилась, мимоходом упомянула, что обычно самурай приглашал ее на вечерний чай, который приносят ему в десять. А значит, если привычки японца не изменились и если очкарик действительно сделал все, как должен, в особняке сейчас очень оживлённо.

— Тимоха, — я поднялся из-за стола. — Лампу бери. Прогуляемся.

Вахмистр понял сразу. Оживился.

— В гости к майору, стало быть, сходим? — усмехнулся он.

— Да. Посмотрим, как там наш самурай. Ушел ли на покой.

— Дык покой у него теперь без конца и края, — рассудительно заметил казак.

Прихватил с моего стола лампу и двинул к выходу.

Я накинул шубу, пошёл за ним.

По коридору прошли тихо на цыпочках, чтобы не разбудить остальных. Ну, как на цыпочках… Насколько это вообще возможно в сапогах. Лестница подо мной всё равно скрипнула. Дважды. А вот Тимоха прокрался как тень. Пластун, е-мое.

Двор спал. Караульный на вышке проводил нас взглядом и отвернулся. Ну идёт князь в медчасть. Мало ли. Невесту проведать, к примеру. Жених, как-никак.

Дверь медчасти Тимоха придержал, чтобы не хлопнула. Я первым проскользнул внутрь.

В коридоре было темно. Только из-под двери лазарета тянулась жёлтая полоска света. Внутри шелестнула страница.

Манью. Сидит при деде. Не спит.

Пластун покосился на дверь, потом на меня. Ничего не сказал. Я постоял еще пару секунд, а затем двинул к бывшей комнате девчонки.

Понятно, почему китаянке сегодня не до сна. Склянку-то готовила она. И лучше всех знает, что «трава долгого сна» уже отправилась к японскому майору. думаю, волнуется, все ли пройдет успешно. Это я ей не сказал, что травить японца будет Приходько. Волновалась бы еще сильнее.

Амбарный замок висел на пробое запертым. Тимоха выудил из кармана ключ, ухмыльнулся мне многозначительно. Похоже, ещё днём забрал у Лебедева. Вахмистр мои мысли читает наперёд. Подозревал, что захочу проверить, насколько хорошо Матвей Семенович выполнил порученное ему дело.

Дужка щёлкнула. Вошли, притворили створку. Носилки с тазиком вахмистр без напоминаний придвинул к двери. Потом опустился на колено и поддел кинжалом знакомую половицу.

— В дом-то полезем, Павел Саныч? — шёпотом спросил он, прежде чем спуститься. — Или со стороны понаблюдаем?

— Нет. Если там уже поднялась суета, в дом нельзя. Опасно. Из погреба поглядим. Окошко во двор смотрит, нам хватит.

— И то верно. — Казак кивнул. — Там теперича, ежли Приходько не набрехал, народу что на ярмарке.

Спичку он чиркнул, уже стоя на ступеньках. Фитиль прикрутил пониже и полез вниз. Я — следом.

Дорогу эту мы оба знали как свои пять пальцев. До развилки дошли быстро и молча. Торопились поставить поскорее точку в этом деле. Там Тимоха свернул направо, даже не притормозив.

Свод сразу просел. Мне пришлось пригнуться, а вахмистр сложился почти пополам и всю оставшуюся дорогу тихо, но очень душевно поминал Хлынова. Самого купца, его матушку и всю купеческую породу, которой жалко вынуть лишний аршин земли.

Минут через двадцать под ногами вместо утоптанной земли пошли щербатые плиты. Лампа выхватила из темноты кирпичную стену.

На месте.

Постояли, прислушались. Тишина.

Тимоха, ни слова не говоря, прикрутил фитиль до упора. Огонёк поморгал и сдох.

Правильно. Окошко погреба выходит во двор. Свет в нём заметит любой, кто бродит неподалёку. А бродить, если всё прошло как надо, должны многие.

Стало темно. Совсем.

Я присел на корточки, пошарил ладонью у цоколя. Пальцы нашли щель без раствора, следом — холодное железо скобы. Потянул на себя.

Щелчок. Кусок стены беззвучно ушёл внутрь.

Темнота в погребе оказалась не полной. По белёному своду ползали жёлтые пятна. Дёргались, пропадали, появлялись снова. Свет в погреб попадал из оконца под потолком.

Суета во дворе имелась, и это было не только видно, но и слышно. Глухо, через стекло, но