Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

разобрать можно. Хлопнула дверь. Кто-то отрывисто залаял по-китайски, будто команды отдавал. Ему ответили сразу несколько голосов. А поверх всего этого завывала какая-то женщина. По-русски. С рыданиями и стонами, как голосят по покойнику.

Я тихонько прошел в погреб. Тимоха шагнул в проём за мной и остановился.

Женщина во дворе на секунду смолкла, набрала воздуха и завыла снова.

Ну что ж. Похоже, Матвей Семёнович не соврал. С порученным делом он справился.

У стены, под самым оконцем, стоял пустой дубовый бочонок. Тот самый, на котором когда-то сидел Гастон, напугав меня до икоты. Взобрался на него, ухватился за прутья решётки и прильнул к мутному стеклу.

Обзор из погреба, прямо скажем, оказался так себе. Окошко сидело вровень с землёй, и ближнюю половину двора я видел на уровне сапог. Зато крыльцо особняка и ворота — целиком.

Фонарей во дворе горело штук десять. Таскали их китайцы в форменных шинелях. Двое топтались у входа, ещё один заглядывал в котельную, остальные просто стояли и курили. Распоряжались они по-хозяйски, никого не спрашивая. Значит, полиция.

Наёмная охрана у ворот в полицейские дела не лезла. Жалась к створкам и грела руки.

На ступеньках крыльца сидела грузная баба в белом фартуке и в чьём-то тулупе, накинутом на плечи. Раскачивалась взад-вперёд, голосила. Над ней с фонарём стоял китаец и пытался добиться толку.

— Твоя не кричать! — донеслось через стекло. — Говорить! Как было говорить!

— Да как было-то… — Баба всхлипнула, утёрлась фартуком. — Чай понесла… К десяти, как кажный вечер, ежли он дома остается… Стучу, а он молчит. Захожу, а он лежит… Одетый, в костюме, прям поверх покрывала… Зову его, а он не дышит… Господи, царица небесная…

Дальше снова пошёл вой с новой порцией рыданий.

— Отмучился, сердешный, — едва слышно прошептал от проёма Тимоха.

Сочувствия в его голосе не слышалось ни на грош. Скорее настоящая издевка.

Дверь особняка распахнулась. На крыльцо вышел китаец в фуражке. Судя по тому, как перед ним подобрались остальные, старший. Под мышкой у него краснело что-то плоское.

Папка.

Ну вот. Еще один фактор сложился, как надо. В кабинет майора китайцы попали первыми. Отлично.

Старший что-то рявкнул. Полицейские разом зашевелились, побросали окурки. Фонари поплыли по двору в разные стороны: к котельной, к воротам, вдоль забора.

Интересно. Похоже, в папку старший уже заглянул. И увиденное ему очень не понравилось.

Два фонаря свернули за угол пристройки. Туда, где начинался каменный мешок.

А что у нас в каменном мешке? Правильно. Дверца в погреб.

— Назад, — шепнул я Тимохе.

Мы нырнули обратно в проём, секция встала на место.

И снова темнота.

Стояли не шевелясь. За кирпичной стеной, естественно, ни чёрта не было слышно. В другой раз я сказал бы Хлынову за это спасибо. Сейчас же, честно говоря, не отказался бы от возможности стать свидетелем того, что происходит в погребе.

По ту сторону кирпичной преграды два китайца с фонарями наверняка уже шарили по стеллажам. Будут ли они простукивать стены? Вряд ли. Не за тем пришли. Хотя чёрт их знает.

Тимоха рядом шевельнулся. Судя по звуку, сунул правую руку под шинель. Проверяет оружие.

Сколько мы так простояли, сказать не могу. Минут десять. Может, больше. В темноте совсем не ориентируешься по времени.

— Ежли б нашли, уже б ломились, — прошептал наконец пластун.

Резонно.

Я выждал ещё немного, потом нащупал скобу и потянул. Секция подалась на ладонь.

Погреб оказался пуст. По своду, как и прежде, ползали жёлтые отсветы. Дверца в каменный мешок была прикрыта. В самом погребе никого.

Только на столе сиротливо поблёскивали рюмки и виднелась тёмная лужа. Похоже, открыли вино, попробовали, потом, скорее всего, забрали с собой.

Ну что тут скажешь. Менты — они и в 1920 году менты. Хоть китайские, хоть какие. Покойник покойником, а хорошее вино само себя не выпьет. Да еще и дармовое.

Тимоха снова занял пост у проёма. Я вернулся на бочонок.

Пока мы отсиживались в тоннеле, во дворе прибавилось народу. Ворота стояли нараспашку, за ними фырчал автомобиль. Фары били прямо в двери особняка. Кто-то, видимо, всё-таки сбегал и сообщил японцам. Или полиция сама известила. Теперь уже неважно.

На ступеньках, напротив китайского старшего, стояли трое японцев. Двое в штатских пальто и шляпах, третий в шинели. Тот, что в шинели, говорил. Негромко, отрывисто и, судя по лицу, очень зло.

Японского я не знаю, китайского тоже. Только перевод тут не требовался. Картинка читалась и так.

Японец протянул руку. Ладонью вверх. Китаец покачал головой и, не оборачиваясь, отдал папку кому-то из своих. Тот сразу отступил в дом.

Самурай заговорил громче. Полицейские во дворе как-то незаметно стянулись поближе. Охрана у ворот и вовсе сделала вид, что её тут нет.

Китайский старший выслушал до конца. Ответил коротко, в два слова. Потом махнул рукой ближайшему полицейскому, и тот бегом рванул за ворота. Похоже, за начальством. И, судя по скорости, начальство это было немаленькое.

Японец так и остался стоять на крыльце с протянутой рукой. Потом всё-таки её опустил.

Вот, собственно, и всё. Майор мёртв. Папка у китайцев. Японцам остаётся только грызть от злости собственные локти. Что не доглядели, не проконтролировали, не уберегли. Дальше пусть разбираются между собой. Без нас.

Спрыгнул с бочонка, отряхнул ладони.

— Уходим.

— Дык самое интересное только начинается, Павел Саныч, — шёпотом огорчился Тимоха.

— Остальное завтра в газетах прочитаем.

Лампу Тимоха запалил, только когда секция встала на место за нашими спинами. Обратная дорога показалась вдвое короче. Хлынова вахмистр поминал заметно реже. Видимо, настроение у пластуна было хорошее.

На складе всё вернули как было. Половицу на место, носилки с тазиком в угол. Замок вахмистр защёлкнул, ключ сунул в карман. Лебедеву, надо думать, утром вернёт.

Под дверью лазарета по-прежнему горел свет.

Я снова остановился. Тимоха глянул на меня, на дверь и молча потопал к выходу. Понятливый.

Подождал пока вахмистр выйдет, затем подошел ближе и тихонько открыл створку.

Шэнь спал, укрытый уже не тулупом, а огромным ватным одеялом. Манью сидела рядом на табурете. На коленях у неё лежала раскрытая книга.

Скрип двери она услышала моментально, подняла взгляд посмотрела прямо мне в глаза.

Я кивнул. Один раз.

Манью закрыла книгу. Положила ладонь на обложку и какое-то время сидела не шевелясь. Потом кинула в ответ. Все поняла.

Я притворил дверь и вышел на крыльцо.

Тимоха топтался у ступенек. Дожидался. Увидел меня и, понизив голос, спросил:

— Павел Саныч… А завтра после обеда отпустите? К Соломону Марковичу. Подарки-то к утру привезут. Я ведь их и правда купил. Негоже у себя держать.

— Отпущу, конечно, жених, — усмехнулся я. — Тебе теперь до самых святок ездить к Соломону и подарки возить.

— Дык это я завсегда, — расплылся в улыбке казак.

Мы вернулись в контору и разошлись по комнатам.

Я