Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

как он вдруг остановился и стал разглядывать середину.

- Товарищ старший сержант, гляньте сюда, - позвал он.

Я подошёл.

В том месте, где верёвка перегибалась через кромку глины, она была протёрта почти насквозь: осталось прядей пять из двенадцати.

- Ещё бы сколько выдержала? - прикинул я.

- Не знаю, - Кузьмин повертел её в руках. - Час, может, два. А может, и на следующем бы лопнула.

Он поглядел на меня.

- Дык её ж перекладывать надо было.

- Надо было, - согласился я.

Это была моя ошибка, и я её записал в тот же вечер, третьим пунктом.

Перегиб через кромку истирает верёвку в двадцать раз быстрее, чем всё остальное. Под кромку кладут доску, полено, свёрнутую шинель - что угодно, лишь бы не глина.

Я это знал.

Я это знал в той жизни, где по верёвке лазают в отпуске и с инструктором.

И не вспомнил.

А вечером я нашёл Луконина.

Точнее, не нашёл.

Я обошёл весь плацдарм - все восемьсот метров по фронту и триста в глубину, - и спрашивал у всех, кого встречал, про первый батальон.

Первый батальон переправлялся левее нас, у самого оврага.

Мне ответили не сразу.

Наконец один боец, сидевший у воды и чинивший сапог, поглядел на меня и обронил:

- Первый батальон? Дык они не дошли.

- Как не дошли?

- А так. Их на воде накрыли, - он снова взялся за сапог. - У них там мель посередине, они на неё сели и стояли минут пять.

- Кто-нибудь дошёл?

- Дошли, - обронил он. - Только не сюда. Их снесло вниз, версты на полторы, они там и вышли.

- Живые хоть?

- А кто ж их знает.

Я вернулся к траншее в темноте.

Ткаченко сидел у ниши и грел на спиртовке немецкую консервную банку с водой.

- Товарищ старший сержант, садитесь. Кипяточку сделаем.

Я сел.

- Ткаченко, скажи мне.

- Чего сказать?

- Ты Луконина хорошо знал?

Он поднял голову.

- Дык почему «знал»?

И я понял, что сказал не то слово.

- Знаешь, - поправился я.

Ткаченко поглядел на меня поверх банки, в которой закипала вода.

- С июля, - отозвался он. - Он к нам из разведки пришёл, после Спас-Деменска. Его там ранило, а после госпиталя не взяли обратно, сказали - глаз посадил.

- А чего он в разведку не вернулся?

- Дык он просился, - Ткаченко снял банку и поставил на землю. - Просился, а ему сказали: у тебя, Луконин, теперь глаз хуже, а голова та же, иди учи молодых.

Он подул на пальцы.

- Он и учил. Он у нас, товарищ старший сержант, полбригады через себя пропустил.

Мы помолчали.

- Ткаченко, а скажи мне вот что.

- Слушаю вас.

- Мне сказали, первый батальон не дошёл.

- Слыхал я, - он не поднял головы. - Их на мель посадило, они там стояли, и по ним клали.

- И что дальше было?

- А дальше их снесло вниз, версты на полторы, - он разлил кипяток в две кружки. - Они там и вышли, у самого оврага.

- А живые есть?

Ткаченко долго молчал, глядя в кружку.

- Товарищ старший сержант, - выговорил он наконец. - Вы ж не хуже меня понимаете, что я вам сейчас ничего не скажу. Я не знаю. Никто не знает. К оврагу связи нет, туда посыльный не дошёл.

Он подвинул мне кружку.

- Пейте, покамест горячее.

Я взял.

Кипяток был мутный, отдавал жестью и немецкой банкой из-под чего-то мясного, и это был первый горячий глоток за трое суток.

- Ткаченко, он мне в первый день сказал, что мне тут не место.

- Он всем это говорит, - отозвался Ткаченко, не удивившись. - Он мне тоже говорил, в июле. И Черкасу говорил. И Кузьмину.

- И что потом?

- А потом ходит и глядит, - Он отхлебнул из своей кружки. - Он, товарищ старший сержант, так проверяет. Скажет человеку «тебе тут не место» и глядит, чего человек станет делать.

- И чего люди делают?

- Большинство обижается, - Ткаченко поставил кружку. - А некоторые начинают доказывать.

Он поглядел на меня через огонёк спиртовки.

- Вы вот доказывать не стали. Вы просто работали. Ему это, по-моему, больше всего и понравилось.

***

Ночью с левого берега пришли ещё четыре лодки.

Они привезли патроны, две катушки телефонного провода, мешок сухарей и одного человека, который был нам нужнее всего остального.

Он был из разведотдела бригады, у него была карта, и на этой карте правый берег был нарисован уже не по наблюдению с той стороны, а по тому, что за сутки увидели мы.

Он сел в нашей траншее, разложил её на коленях и часа полтора расспрашивал.

Меня - про склон.

Я рассказал ему всё: и про песчаные прослойки, и про мокрое пятно, и про то, что мы прошли зигзагом от полосы к полосе, и про семь уступов, и про то, сколько это заняло.

Он записывал.

- Старший сержант, а вы это где освоили? - поинтересовался он.

- Нигде. Сообразил на месте.

- На месте, - повторил он и что-то отметил. - А ежели вас попросят это изложить письменно?

- Изложу, отчего же.

- И когда изложите?

Я поглядел на него.

Он был чистый, выбритый, в сухой шинели, и он приплыл сюда четыре часа назад.

- Как только будет бумага, товарищ лейтенант, - отозвался я.

Он полез в планшет и достал десять листов.

- Бумага есть, - произнес он. - Пишите.

Глава 8

Луконин нашёлся на четвёртые сутки.

Он не приплыл и не пришёл - его принесли.

Точнее, он пришёл сам, но последние восемьсот метров вдоль берега его вели под руки двое, и вели так, как ведут человека, который ещё держится на ногах исключительно из упрямства.

Я его сперва не узнал.

За четверо суток он оброс щетиной, лицо у него стало серое и опало, а левая рука была примотана к туловищу поверх гимнастёрки грязным полотенцем.

- Ковалёв, ты, что ли.

Он остановился в трёх шагах и оглядел меня с ног до головы - медленно, как в первый день на полосе.

- Ты, значит, тут, - произнес он.

- Тут, - подтвердил я. - А ты откуда взялся?

- Снизу? -