Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

class="p1">- Товарищ старший сержант, - обронил Гладышев. - А чего ж они тут никого не посадили?

- Некого сажать, - отозвался Ткаченко вместо меня. - У них тут на весь берег, поди, рота.

- Дык они ж полгода копали!

- Копали полгода, а сидит рота, - Ткаченко стянул сапог и вылил из него воду. - Оно, знаешь, завсегда так: понастроят на дивизию, а держат взводом.

Я слушал их и думал совсем о другом.

Я думал о том, что человек, который выбирал место для этой обороны, всё сделал правильно.

Он сделал единственный удобный подъём и превратил его в ловушку. Он оставил склон непроходимым, потому что склон и правда непроходим - по всем расчётам, по всякой военной науке и по здравому смыслу.

Он был прав.

Мы прошли по нему только потому, что двое суток таскали глину на плащ-палатках в лесу под Карачевом.

И потому, что дождь пошёл не в ту минуту, когда мог нас убить, а на двадцать минут раньше - когда мы ещё были на половине и когда у нас ещё было куда бить колья.

Первое, что мы сделали наверху, - развернули пулемёт.

Не свой - ихний. Он стоял в третьей ячейке от края, снятый со станка, и рядом лежали две коробки с лентами, и его бросили, потому что уносили в ложбину другое.

Ткаченко возился с ним минут двадцать и заставил работать.

- Ты и с ихним управляешься? - удивился я.

- Дык у меня отец на МТС работал, - он щёлкнул затвором и прислушался. - Я с тринадцати лет в железе копаюсь. Оно, товарищ старший сержант, всё железо одинаковое, только надписи разные.

Второе - мы разобрали, куда смотреть.

Отсюда, с тридцати восьми метров, было видно всё, чего не было видно снизу.

Ложбина открывалась сбоку и целиком, и я наконец увидел то, о чём три часа только догадывался.

Она была не просто пристреляна.

Она была обстроена.

По обеим её сторонам, на середине высоты, были вырублены две площадки - небольшие, метра по два, - и с этих площадок ложбина простреливалась вдоль, перекрёстно, с двух сторон.

Снизу их не увидишь никак: они закрыты собственным козырьком.

- Гладышев, гляди сюда, - позвал я.

Он подошёл и стал глядеть.

- Видишь площадки? - уточнил я.

- Вижу две, - отозвался он. - Слева и справа.

- Вот из-за них двадцать два человека и легли.

Гладышев долго смотрел.

- Товарищ старший сержант, а их кто выдалбливал? Глина ж.

- В том и дело, что глина. Их не выдолбишь за ночь, их надо крепить.

- Дык это работы недели на две.

- На две, - подтвердил я. - И это ещё не всё.

Я показал ему вниз, на дно ложбины.

Там, метрах в пятнадцати от нижнего входа, поперёк лежала жердь.

Обыкновенная жердь, притопленная в глину, вросшая, заросшая по краям травой. Снизу её вообще не видно, а сверху видно отлично.

- А это у них чего? - не понял он.

- А это, я думаю, отметка. По ней они пристреливались.

Гладышев поглядел на жердь, потом на площадки, потом на меня.

- Товарищ старший сержант, - выговорил он. - Это ж выходит, что они там всё лето сидели и готовились.

- Всё лето.

- И ждали, что мы попрёмся именно туда.

- И ждали.

Он помолчал.

- А мы и попёрлись, - заключил он.

***

Севрюк поднялся к нам в два часа.

Поднялся по нашей же верёвке, одной рукой, что при его ранении вообще не должно было получиться.

Он вылез, сел на бруствер и минуты две молчал, разглядывая пустую траншею.

- Сколько потеряли людей?

- Никого, товарищ капитан, - доложил я.

Он повернул голову.

- Как это никого?

- Так. Восемнадцать вышли, восемнадцать наверху.

Севрюк долго на меня смотрел.

Потом отвернулся и стал глядеть на реку - с тридцати восьми метров её было видно всю, от берега до берега, широкую, серую, в дожде.

- Я туда двадцать два человека положил, - обронил он. - А ты восемнадцать поднял по стене, и ни одного.

- Товарищ капитан...

- Не надо, - он поднял здоровую руку. - Я не про то. Я не себя жалею.

Он помолчал.

- Я про то, что мы туда ходили трижды. И на третий раз я уже знал, что там ждут. Я это понял после второго.

- И почему пошли?

- А потому, что другого места не было, - обронил Севрюк. - И потому, что приказ.

Он поглядел на меня.

- Ковалёв, ты вот скажи. Ты когда сюда пришёл, ты за пять минут понял, что ложбина - ловушка. Так?

- Так точно.

- А я шесть часов не понимал.

- Вы понимали. Вы сказали, что она как приглашение.

- Сказал, - согласился он. - Сказал и всё равно пошёл в третий раз.

Он опёрся о плетень и поднялся.

- Вот в чём разница между нами, - заключил он. - Ты знаешь, что делать, когда нельзя туда. А я знаю только, что приказано туда.

Он пошёл вдоль траншеи.

- Ковалёв, - окликнул он через плечо. - Ты когда докладную писать станешь - про верёвку напиши.

- Про какую верёвку?

- Про то, что на плацдарм её надо втрое больше, чем возят, - обронил Севрюк. - У нас на батальон было сто двадцать метров, из них половина обрывками. А надо было триста, и целыми.

Он остановился.

- И ещё колья напиши. Нам колья пришлось из немецкого заграждения выламывать.

Он поглядел на меня.

- Ты ведь станешь писать?

- Стану, товарищ капитан.

- Вот и пиши. Тебя, я слышал, читают.

***

К вечеру второго октября на плацдарме стало людно.

Подошла вторая волна первого батальона, потом пехота из стрелковой дивизии, потом ещё кто-то.

По нашей верёвке за день поднялось человек триста.

К ночи её сменили на нормальную, привезённую с левого берега, и в четырёх местах вырубили в глине ступени, и подъём стал называться «сапёрный», и так его называли ещё месяца полтора, покамест не насыпали настоящую дорогу в объезд.

Верёвку нашу за день истёрло до половины.

Я это заметил под вечер, когда по ней уже поднялись человек триста и когда её наконец сменили на нормальную, привезённую с левого берега.

Старую сматывал Кузьмин, и сматывал он её на локоть, и я увидел,