Читать книгу - "Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер"

Отсек отозвался нестройным гулом.

— Принято. Начинаю разгон. Устраивайтесь поудобнее, лететь нам ещё долго.

Лететь две недели в состоянии консервы — удовольствие ниже среднего. Тело затекло в первые же сутки. Дальше я перепробовал всё: сидел, лежал, полулежал, висел в обвязке, подкладывал скатку под поясницу, под колени, под шею. Не помогало ничего. Плохо было всегда, просто по-разному.

Заняться оказалось нечем. Полётом управляла автоматика. Мишка с Михеевым дежурили в кресле по очереди, Лёха раз в сутки обходил отсеки и слушал корпус. Остальные двести с лишним человек лежали, сидели и просто разговаривали.

Мы проговорили две недели подряд. Сначала перебирали то, что уже случилось. Потом начали строить теории о том, как вообще воевать с противником, который не думает, не боится и не ведёт переговоров. Идеи звучали разные, от толковых до совсем безумных.

Но в одном сходились все, без единого голоса против: застеклять планеты не выход.

Да, на «Монолите» это сработало, но если так пойдёт дальше, мы собственноручно сожжём объединённые галактики. Каждая застеклённая планета это не победа, а вычеркнутый мир, который больше никто никогда не заселит.

А рой к тому времени будет уже на следующей. И на той, что за ней.

Он ходит сквозь врата, он сидит в правлениях корпораций, и гоняться за ним с ядерными зарядами означает всегда опаздывать на шаг и каждый раз платить целым миром.

На двенадцатые сутки в лобовом остеклении появились врата, и все разговоры стихли.

Сначала это выглядело как звезда, которая почему-то не мерцала. Потом звезда начала расти и превратилась в тонкий блестящий штрих. Потом штрих превратился в кольцо, которое росло прямо на глазах. В космосе расстояние не чувствуется, и определить его можно только по размеру объекта, который ты видишь.

При ближайшем рассмотрении кольцо оказалось не одно, а три. Они висели в пустоте, вложенные друг в друга. Их размер я осознал только тогда, когда Каин наложил на картинку нашу машину в масштабе. Шаттл на фоне колец выглядел как мошка.

Чуть в стороне лепилась станция обслуживания. Причалы, жилые модули, реакторный блок, и смотрелись как россыпь огней.

Мишка заговорил. Он рассказывал взахлёб, почти не переводя дыхание, и я никогда не слышал, чтобы он так отзывался о технике. Даже о своей любимой.

— Вот смотри. Три кольца — это три оси. Каждое кольцо — это магнит, и каждое качает своё поле на своей частоте. Там, где все три поля сходятся, образуется фокус, и вся работа идёт именно в нём.

— И что там происходит?

— А там магниты импульсами раскачивают тёмную материю.

Он развернулся ко мне вполоборота, и его косящий глаз при этом уехал куда-то в сторону остекления.

— Она же везде. Пронизывает всё пространство, всю галактику, каждую систему. И у каждой системы своя структура этой материи, а значит, и свой тон. Своя частота, на которой она отзывается. Понимаешь? Каждая звезда в галактике звучит по-своему.

— И что дальше?

— А дальше врата берут и подбирают аккорд. Три кольца, три частоты, и вместе они звучат так же, как звучит та система, куда мы хотим попасть. Тёмная материя это слышит и откликается. Получается эдакий резонанс. И в этом месте пространство раздвигается ровно туда, куда мы спели.

— Хочешь сказать, что врата поют?

— Ещё как поют, Кость. Весь этот здоровенный кусок железа стоит здесь и поёт, а Вселенная ему подпевает.

На словах это выглядело просто до неприличия. Три магнита, три частоты, резонанс.

А потом я попробовал представить, что за этим стоит.

Собрать три кольца по несколько сотен метров каждое. Вывести их в точку Лагранжа, где притяжение звезды и планеты уравновешены, потому что больше нигде такую махину не удержать. Повесить рядом реакторы, которые выдают тераватты энергии. Свести геометрию так, чтобы поля сходились в одну точку с точностью до микрон. И всё это без единой гарантии, что оно вообще заработает.

— «Заслон» тогда поставил на них всё, — сказал Михеев из соседнего кресла. — Буквально всё. Проект съел бюджет целого государства и половину заёмных средств сверху. Если бы врата не открылись, корпорации с таким названием сегодня бы не существовало. Вместо неё в учебниках была бы дыра в казне и пара сотен уголовных дел.

— Но они открылись…

— Открылись, — с улыбкой кивнул он.

Мы вошли в зону действия врат через полтора часа.

Я успел увидеть, как в фокусе между кольцами проступает искажение. Звёзды за ним поплыли, растянулись, свернулись в дугу, будто на них смотрели через каплю воды. Потом центр потемнел, и по краю темноты разгорелось светлое кольцо. А в темноте появилось чужое небо.

— Проход открыт, — произнёс Мишка. — Валим отсюда, народ.

Я не помню, что видел в момент перехода, потому что смотреть стало нечем. Сначала пропал звук. Он исчез целиком, вместе с гулом двигателя, который сидел у меня в костях две недели подряд. На мгновение мне даже показалось, что я оглох. Потом исчез вес, а следом ща ним исчезло кресло под спиной, хотя я точно знал, что пристёгнут к нему тремя ремнями.

А в завершении исчез я.

Это длилось меньше мгновения и одновременно очень долго, потому что времени, которым это можно было бы измерить, тоже не стало. Меня будто разложило на атомы, и всё это оказалось разнесено на невозможное расстояние друг от друга.

А где-то далеко, на самом краю того, что от меня осталось, всё пространство заполнял звук. И это не было гулом двигателя. Нечто другое. Низкое, огромное, ровное, идущее отовсюду сразу. Звук не был похож ни на что, чего я слышал раньше. Он не бил по ушам. Он просто был, и всё, чем я являлся, дрожало с ним в унисон.

И что-то во мне отозвалось. Что-то глубоко внутри, в самой основе, узнало этот звук и потянулось навстречу. И на одно невыносимое мгновение я понял, что не хочу обратно. А потом меня собрало заново.

Вес вернулся первым, ударив в спину и вдавив в кресло. Следом в уши ворвался звук, и я услышал, как надрывно воет двигатель, выходя на режим ускорения. Потом вернулись руки и ноги, и я обнаружил, что вцепился в подлокотники так, что свело пальцы. А за окном уже горели незнакомые звёзды.

— Твою же мать, — выдохнул Лёха.

— Ага, — отозвался Мишка каким-то не своим голосом. — Так вот как это выглядит…

Михеев промолчал, и по