Читать книгу - "Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер"

будто майор ничего не делает. Сидит перед проекциями, изредка бросает пару слов в канал и снова молчит.

А потом он уходил на перерыв или отсыпаться, и через полтора часа всё расползалось.

Смены наверху начинали ждать материалы, которые никто не поднял. Внизу собирались люди, которым некуда идти, потому что шахта занята грузом. Резаки кончались в одном месте и лежали без дела в другом. Ничего критического, просто работа переставала идти и превращалась в шевеление.

Он возвращался, десять минут слушал канал, и всё вставало на места. Я смотрел на это и понимал, что мне есть чему учиться.

Михеев видел не задачи, а узкие места. Разговор шёл о том, что не хватает людей на разбор, а он отвечал, что людей достаточно, просто трое из смены сорок минут ждут подъёмник, и надо развести подъём груза и подъём личного состава по времени. Кто-то докладывал, что не успевает сварка, а майор спрашивал, сколько у них баллонов на площадке, и выяснялось, что баллон всего один и его гоняют между двумя постами.

Особенно силён он был в снабжении. Материалов у нас хватало, склады на нижних горизонтах ломились. Но между складом и шаттлом лежали семьдесят метров вертикальной шахты, по которой всё приходилось поднимать вручную, на тросах и лебёдках, в обвязках, по одному месту за раз. И та же шахта была единственным путём для людей.

Разложить всё это по часам так, чтобы нужное оказывалось наверху ровно тогда, когда его ждут, и при этом не застопорить движение смен, оказалось отдельным искусством. Я пробовал прикинуть такой график сам и через сорок минут бросил. Нет, Каин бы справился с этим на раз. Но в том и дело, что у Михеева, такого Каина не было. Майор всё держал в голове.

А вот Дашка, как мне показалось, сдала.

Я заметил это не сразу. Она работала, отвечала, делала своё, но стала молчаливой, а молчаливой она бывает очень редко. И, как правило, это означает… Да ничего хорошего это не означает.

На вторые сутки работ я её потерял. Сейчас уже и не вспомню, по какому вопросу требовалось её присутствие. Я обошёл узел связи, серверную, жилой блок, и кто-то из техников сказал мне, что видел её в часовне.

Я даже переспросил.

Часовня на «Монолите» была. Маленькое помещение на двадцать первом горизонте, которое я за два с лишним года посетил ровно ноль раз и вспоминал только тогда, когда проходил мимо двери. Здесь я и обнаружил подругу.

Дашка сидела на первом ряду, одна, в пустом помещении, при тусклом дежурном свете. Смотрела на распятие, и губы у неё беззвучно шевелились.

Я постоял в проёме и вышел, не окликнув. Говорить с ней об этом я не стал ни тогда, ни потом. Вера слишком личная штука, чтобы лезть в неё со своими взглядами. Лично я не верю в высшие силы, которые управляют нашими судьбами, и никогда не верил. Но это не даёт мне никакого права отбирать у неё то, от чего ей легче.

Пусть.

* * *

Наконец, спустя долгие десять дней мы были готовы убраться с этой планеты.

Мы все считали её своим домом, от полковника, до рядового. Впрочем, другого у меня и не было. Да, имелась квартира на Анкоре, но там мы прожили всего пару дней. С этим же местом нас связывало гораздо большее.

И теперь дома не осталось. Мы уходили, оставляя за собой выжженную землю, стеклянную воронку и кучу битого хлама на том месте, где стояла база.

Погрузка стала последним чудом Михеева.

Двести восемнадцать человек поднялись по шахте и разместились в шаттле за двадцать минут. Я специально засекал. Каждый знал свою очередь, своё место в отсеке и то, что несёт с собой. Баллоны ушли в носовую часть, вода и продовольствие в корму, люди в середину. Крепления под каждого расписаны заранее и промаркированы. Никто никого не искал, никто ни с кем не толкался. Выглядело это так, будто мы репетировали неделю. Вот только даже не обговаривали это ни разу.

Мишка сел за штурвал. Михеев занял место второго пилота, Лёха развалился в кресле бортового техника и сразу развернул панели с данными. Мне выделили откидное сиденье прямо за Мишкиной спиной.

— Ну что? — Приятель щёлкнул тумблерами и усмехнулся. — Сегодня мы наконец-то пройдём врата в сознании. Хоть посмотрим, каково это.

— Ничего особенного, — буркнул Михеев, не поднимая головы от экранов. — Реактор в порядке. Катушки сопла откликаются, геометрия в допуске.

— Бортовое оборудование в норме, — добавил Лёха. — Датчики врут по левому борту, но те, что мы ставили, врут в известную сторону.

— Сойдёт. Ключ на старт.

По корпусу прошёл гулкий удар, и палуба завибрировала под ногами. Стартовая тележка дала импульс, и реактор поймал его. В глубине корабля зародился звук — низкий, на грани слышимости, — и начал расти. Через минуту он выровнялся, и теперь я слышал его уже не ушами, а ощущал через кресло и кости.

— Розжиг есть, — доложил Мишка. — Держим.

— Контур лития на прогреве, — отозвался Лёха. — Двести сорок. Триста. Триста двадцать.

— «Гелион»?

— Подхватил. Мы на своём питании. Тележка больше не нужна.

— Отлично. Отстыковка.

Они перебрасывались этими фразами минут десять, и я слушал их вполуха, глядя в лобовое остекление на чёрную равнину под светом прожекторов.

— Магнитное сопло, готовность.

— Поле поднято. Геометрия ровная, отклонения нет.

— Ну и славно, — отозвался приятель. — Держитесь.

Гул изменился. Шаттл дрогнул. Потом ещё раз, сильнее, и я почувствовал, как меня вдавило в спинку. За остеклением взметнулась стена бетонной пыли, накрыла всё вокруг и тут же осталась внизу.

Мы шли вверх. Перегрузка держалась ровно, тяжёло, но вполне терпимо. Для тех, кто вырос на двух и одной десятой, это было почти привычно.

Планета удалялась. Сначала я видел стеклянную воронку целиком, с блестящими краями. Потом она стала пятном. Потом в поле зрения вошла чёрная полоса поваленного леса у горизонта, а за ней облака, которых я не видел с тех пор, как базу стерилизовали ядерной бомбардировкой.

Вскоре небо потемнело, а затем и вовсе стало чёрным. Примерно через час мы вышли на орбиту, и я впервые за всё это время увидел планету целиком. Она была серо-жёлтой, с чёткими завитками циклонов, и только в одном месте на ней виднелась крохотная светлая точка. Оттуда мы и улетели.

— Все живы? — спросил