Читать книгу - "Исповедь смертного греха 5 - Макс Вальтер"

Михеев свернул проекцию.

— Вот поэтому, капитан, мне нужна команда. Люди, которые поднимутся наверх, расчистят завал над шаттлом, освободят тележку, починят опору и приведут машину в состояние, в котором она сможет взлететь. Работа тяжёлая, в броне и на радиации, при нашей гравитации.

— Сколько нужно людей?

— А это тебе решать. Отбирать будете сами. Вы знаете, кто на что способен, лучше меня.

— Сколько человек сможет поднять шаттл? — спросил я.

— Если лететь в штатном режиме, то шестьдесят, — мгновенно ответил Мишка. — Включая двух пилотов и бортового техника.

Он знал лётную технику наизусть и отвечал не задумываясь.

— Там шестьдесят противоперегрузочных капсул. Штатный режим — это высокое ускорение, чтобы добраться до врат за несколько суток. И всё это время люди лежат в медикаментозном сне, иначе их размажет по креслам. Шестьдесят капсул — это шестьдесят человек соответственно. Больше не положишь.

Он помолчал.

— Но это если использовать птичку как положено.

— А какие ещё есть варианты? — повернулся к нему Михеев.

— Лететь дольше, — пожал плечами приятель.

Он подошёл к капсуле и развернул над ней собственную проекцию, схему корабля в разрезе. Грузовой отсек занимал больше половины корпуса.

— Если выйти на ускорение в полтора-два G, до врат мы будем добираться… примерно недели две. Зато капсулы не нужны. Полтора G человек переносит в сознании, сидя, лёжа, как угодно. Мы тут все на двух и одной десятой живём, для нас это вообще облегчение будет.

— Места хватит?

— Грузовой отсек здоровый. Если выбросить всё лишнее и расставить людей плотно, влезут все двести девятнадцать.

— Двести восемнадцать, — поправил я.

— Да, прости… Тоха… — на секунду смутился Косой, но затем снова вернулся к теме. — Тяги у движка при таком режиме с запасом, он рассчитан на гораздо большее.

— Воздух? Вода? Еда?

— Регенерация воздуха рассчитана на шестьдесят человек в течение месяца. Двести с лишним в течение двух недель… — Мишка слегка задумался, сверился с чем-то на визоре и продолжил: — Нет, не вытянет. Значит, берём с собой баллоны из наших запасов, их на складах хватает. Плюс запас воздуха в самой броне. Вода и еда — то же самое. В смысле — грузим отсюда. Это просто вопрос веса, а по весу мы проходим.

— А невесомость? — спросил я.

— Вот тут интереснее. Пока движок работает, нас давит к полу, и всё нормально. Но на середине пути корабль надо развернуть кормой вперёд, чтобы начать торможение. Разворот это двигатели выключены, и все двести с лишним человек повисают в воздухе. Минут на двадцать, может, на полчаса.

Он ткнул в схему.

— Для этого у штурмовой брони есть магнитные подошвы. Все в броне, на подошвах, стоят на месте, чтобы не поубивать друг друга. Кто без брони, пристёгивается к креплениям для груза. Их там сотни, хватит на всех с запасом.

Михеев долго смотрел на схему.

— Две недели, — задумчиво пробормотал он. — Двести с лишним человек, в грузовом отсеке, на баллонах, как килька в банке.

— Лучше так, чем сто шестьдесят человек, которых мы оставим здесь, — сказал Мишка. — Неизвестно, сколько им придётся тут торчать, пока прибудет эвакуация.

Майор поднял на него глаза и медленно кивнул.

— Хорошо. Держим как рабочий вариант. — Он свернул проекцию. — Но для начала эту птичку нужно починить.

— Мих… — Я приподнялся на локтях.

Он повернулся ко мне.

— Подбери людей. Ремонт полностью на тебе.

— Сделаем. Будет лучше нового, — ощерился приятель.

Глава 7

Тяжкий труд

Двое суток пролетели в работе. Мишка сам возглавил первый выход на поверхность. Сорок человек, все в штурмовой броне, с инструментом и резаками, через третью вентиляционную шахту, семьдесят метров вверх по скобам. С нашей гравитацией подъём занял у них почти час, и это налегке, без груза.

Я остался внизу. Нога после капсулы уже держала вес, но лезть с ней по вертикали я пока не решился. Сидел в штабе, перед развёрнутой стеной проекций, и наблюдал за ребятами через камеры на их броне.

Первый выход я запомнил надолго. Люк открылся, и в кадр залило белым. Каин подправил экспозицию, картинка успокоилась, и я увидел то, во что превратилась база «Монолита».

Наземного корпуса не было. На том месте, где стояло четырёхэтажное здание из армированного бетона, рассчитанное на два и одну десятую G и на прямое попадание из орбитального орудия, лежала серая труха. Мелкая, сыпучая, как зола. Кое-где из неё торчали обрывки арматуры, скрученные и оплавленные на концах. Периметр исчез вместе с воротами, турелями и всем, что на нём было.

Дальше шла земля, ровная как блюдечко, выжженная, спёкшаяся, с коркой, которая хрустела под ботинками бойцов и проваливалась. Ничего не осталось: ни травы, ни камней, ни каких-либо других выпуклостей. Всё, что стояло здесь вертикально, снесло и размазало по поверхности.

Леса, который начинался в трёхстах метрах от периметра и тянулся до самого хребта, не осталось вовсе. Он испарился. Я видел место, где он когда-то рос, но теперь там лежала та же ровная корка.

Только у горизонта что-то ещё осталось.

Каин дал картинку с дрона, и я разглядел чёрную полосу. Лес, до которого не дотянулся жар, но достала ударная волна. Все деревья лежали в одну сторону, ровными рядами, от базы к горизонту, будто кто-то прошёлся по склону гигантской расчёской.

— Кость, ты это видишь? — сказал Мишка в канале.

— Вижу. Поверни камеру на север. Просто посмотри.

Он развернулся, и я снова увидел пустоту.

Пятна не было. Пятнадцать километров белого покрова, которое росло всё это время, затекало в низины и поднималось по склонам, исчезло целиком. Ни отростка, ни нити, ни малейшего пятнышка на поверхности.

На его месте образовалась воронка. Такая огромная, что я не сразу понял её границы. Пологая чаша километров в десять поперёк, и вся она тускло блестела. Земля там не просто спеклась, она превратилась в стекло. По краям воронки, там, где расплав застыл волнами, стеклянные грани ловили свет местного солнца и отсвечивали мутными бликами. От белого цветка не осталось даже намёка.

— Ну хоть что-то хорошее, — произнёс кто-то из бойцов.

— Работаем, — ответил Мишка.

Ремонтный бокс нашли под двенадцатью метрами завала. То, что я увидел, когда они дошли