Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

— согласился Лавриненко. — Его потом осколком и прибило, года не прошло. Так, думаю, и должно быть: умный на войне не живёт долго. Живёт везучий. А умный — других переживает.

Кротов-младший, копая рядом, коротко присвистнул. Не засмеялся, а присвистнул, отметив философию старшего, как отмечают музыкальную ноту.

Я стоял у стенки и думал, что в этот момент со мной разговаривает не Лавриненко, а коллективный разговор русской пехоты. Он велся через всех сразу: через мукденского ротмистра, умершего от осколка; через молодого Кротова, присвистнувшего тихо; через Бугрова с его северо-западным ветром; через Дорохова, молча наблюдавшего в метре от меня. Этот разговор шёл, видимо, все десять лет с японской войны, и длился бы дольше, если бы кому-то из них дали время.

У меня в нём было, по моему месту и чину, право реплики. Не больше.

— Лавриненко, — попросил я, — когда закончите первое колено, подходите ко мне. Чаю Фёдор нальёт.

— Слушаюсь, ваше благородие, — ответил он, не поднимая головы. — Чай пропускать грех.

К шести вечера, как и было условлено, я пришёл к Ржевскому с докладом. Дождь к этому времени моросил мелкий, упорный, типовой для октября. Я надел плащ — тёмно-зелёный брезентовый, с жёстким башлыком, который Фёдор извлёк всё из того же своего бездонного вещевого запаса. Плащ был на меня великоват и пах прелой материей.

Ржевский сидел в землянке всё в той же расстёгнутой гимнастёрке, и на этот раз у него оказался гость. Унтер Дорохов. Оба они, когда я появился, молча указали мне на третий снарядный ящик, и я сел, положив планшет перед собой.

— Докладывайте.

Я доложил коротко. Первое колено готово, глина шла тяжело, но шла. Бугров справился. Второе начнут завтра утром, третье — после полудня. К полуночи двадцатого, с запасом, всё будет готово.

— Дорохов, ваше мнение?

— Барин работу ставит правильно, — ответил Дорохов. — Бугров — по делу. К двадцатому закончим.

Ржевский кивнул. Пододвинул ко мне через стол свёрнутый лист.

— Депеша. Сегодня, час назад. Читайте.

Я развернул. Служебный бланк штаба дивизии. Круглый фиолетовый штемпель. Короткий текст, отпечатанный на «Ремингтоне» через чёрную ленту:

«Командирам рот первой линии. По данным полковой разведки, противник производит перегруппировку сил на участке шестого и седьмого австро-венгерского корпуса. Возможна разведка боем на участках тринадцатой и тридцать третьей пехотных дивизий не позднее 22–25 сего октября. Командирам рот обеспечить: а) повышенную бдительность в ночное время; б) наличие боекомплекта у каждого нижнего чина не ниже ста двадцати патронов; в) проверку готовности секретов и дозоров. Подпись: нач. штаба дивизии, полковник Веселовский».

Я перечитал. Поднял глаза.

— Да, Мезенцев, — Ржевский говорил медленно, без всякого напряжения, как если бы речь шла о заметке в газете. — Двадцать второе — двадцать пятое. От силы неделя. То есть если ваш зигзаг закончим двадцатого к полуночи, у нас останется два дня запаса. Этого хватит, чтобы люди привыкли в новом ходу двигаться не путаясь.

— Ваше высокоблагородие, — осторожно спросил я. — «Разведка боем» — это что по масштабу?

— По масштабу? Это когда противник пускает одну-две роты на ваш передний край, смотрит, где у вас стреляет сильнее, где слабее, какие пулемёты у вас стоят и какие молчат. Получает список целей. Отходит, понеся потери. Потом артиллерия кладёт по этим целям, а потом пускают основные силы.

Я напрягся, чтобы удержать лицо ровным. По масштабу это означало, что на нас в ближайшие дни могут накатить один-два австрийских батальона — ночью, на рассвете, с коротким артналётом перед выходом. Мы — четвёртая рота. Сто восемьдесят человек. Оборона первой линии. Даже без арифметики понятно.

— Мезенцев, — Ржевский смотрел на меня, — вы побледнели.

— Ваше высокоблагородие, я… — я подыскивал правильные слова. — Я думаю, что «ус», на котором мы с вами работаем, успеем доделать вовремя.

— Хорошо. Об этом сейчас и речь.

— Что ещё я могу?

Он подумал. Дорохов, молча сидя сбоку, перевёл на меня тот же ровный невыразительный взгляд, которым смотрел в «усу» утром.

— Напишите мне, — произнёс Ржевский наконец, — записку. Кратко. «Что ещё в позиции четвёртой роты не в порядке, по мнению прапорщика Мезенцева». Любые мелочи. Любые замечания. К утру двадцатого. Две страницы — хватит. Большое не надо. Я эту записку посмотрю сам, без хода дальше. Что сочту нужным — возьму в работу. Что не сочту — скажу вам, почему.

Я сначала не понял. Через секунду — понял.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

— И, прапорщик, — он посмотрел на меня не по-командирски, а как смотрят на человека, которого давно не у кого было спросить о важном. — Вы, если не возражаете, впишите в записку и то, чего сами не до конца понимаете. Меня интересуют ваши сомнения не меньше, чем ваши уверенности. Особенно в этот момент.

— Так точно.

— Идите.

Я вышел. Дорохов остался.

У нас в землянке Ковальчук сидел над котелком тушёной гречки. Сушил развешанные на верёвке онучи. Пар шёл столбом. Он, увидев меня, открыл рот, чтобы что-то сказать, приглядел — и не стал.

— Серёга. Ты какой-то… серый, шо ли.

— Ковальчук. Тебе, кстати, новости с дивизии дошли?

— Дошли, — он вздохнул. — Разведка боем, двадцать второе. У меня на столе лежит записка от Ржевского. Я должен к завтрашнему полудню доложить готовность третьего взвода. Пошли, ужин поедим. Я без тебя не начинал.

Мы поели молча. Гречка была горячая, чуть пригоревшая снизу, с маленькими жилами мяса. Фёдор подал чай. Ковальчук пил, смотрел в кружку, думал.

— Кирюха, — сказал я. — Ты раньше ходил под австрияка в такие «разведки»?

— Ходил, — он поднял на меня глаза. — Под Раву ходил, в сентябре. Там наши накрыли, но нам самим досталось. У меня во взводе из тридцати семи осталось двадцать восемь. Считай сам. Шесть убито, трое тяжёлых.

Я считал.

— И сейчас будет так же?

— Сейчас мы в обороне, Серёга. В обороне проще. В обороне мы стреляем из окопа, они бегут по полю. Если у нас патроны есть — а патроны у нас есть, слава Богу, — то им хуже, чем нам. Плюс ваш с Ржевским «ус» на правом, о котором я не должен ничего знать, но почему-то знаю.

— Знаешь?

— Знаю, Серёга. Рота — это двести мужиков в общем каше. Тут, если чихнул — услышат на другом