Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

второй номер съехал на спине и утащил за собой третьего.

Третья - за три с лишним, и на третьей у них порвался ремень нагрудника, и человек полез без него, и вот тут Луконин остановил всё.

- Стоп работать.

Все встали.

Он подошёл к обрыву, поглядел на осыпь, потрогал её носком сапога и повернулся к своим.

- Значит, так. Кто мне скажет, отчего Гурин съехал?

Молчание.

- Ковалёв, скажи ты.

- Он на неё встал всей ступнёй, - обронил я. - А надо было носком и сразу переносить вес.

- А почему поехал?

- Потому что она держит нажим, но не держит опору. Она держит полсекунды.

Луконин повернулся к своим.

- Слыхали, чего он говорит?

- Дык откуда ж нам знать, - не выдержал кто-то. - Мы ж по ней первый раз.

- Вот, - обронил Луконин. - Вот и я первый раз. И там тоже будет первый раз.

Он поглядел на обрыв.

- И у нас на это будет одна попытка.

***

К вечеру тридцатого его люди прошли за минуту пятьдесят.

А ночью, когда мои легли, Луконин остался и сидел у обрыва часа полтора.

Я вышел и сел рядом.

Мы молчали минут десять.

- Ковалёв, скажи мне одну вещь.

- Говори, слушаю.

- А ты когда-нибудь по-настоящему в атаку ходил?

Я подумал.

И решил ответить правду.

- Не ходил ни разу.

- Совсем ни разу?

- Ни разу. Я на поле работал.

Луконин повернул голову.

- И тебе не страшно, что ты нас учишь?

- Страшно, Луконин.

- И правильно, - произнес он. - Мне бы на твоём месте тоже было страшно.

Он помолчал.

- Я тебе вот чего скажу, а ты запомни, потому что второй раз повторять не буду. Ты учишь правильно, но ты учишь до атаки. А в атаке будет другое.

- Что другое?

- Люди, - обронил Луконин. - Ты их натаскал по осыпи. А там будет мокрый человек, у которого только что на глазах утонула лодка с одиннадцатью, и он полезет по твоей осыпи, и он ничего не будет помнить.

- И что тогда?

- А тогда, - он поднялся. - Тогда его надо звать по имени. Не «второй номер», а по имени. Оно, знаешь, включает.

***

Гурьянов пришёл в ночь на первое октября.

Пришёл один, без ординарца, встал у нашего глиняного обрыва и минут двадцать смотрел, как двадцать человек в темноте лезут на четыре с половиной метра рыхлой глины, срываются и лезут снова.

Потом подозвал.

- Сколько заходов сделали?

- Двадцать девять, товарищ майор, - доложил я.

- Лучшее сорок четыре, худшее две минуты десять. Двадцать третий заход, я перед ним ночью подрезал верх, и он у них обвалился вместе с первым номером.

Гурьянов помолчал.

- Кто-нибудь пострадал? - уточнил он.

- Двое, - доложил я. - Ушибы. Один рассёк бровь о корень.

- Много это, - уронил он.

- Товарищ майор, за двадцать девять заходов - двое ушибленных. На объекте это будет один заход.

Он поглядел на меня.

- Я не в укор, - уточнил он. - Я к тому, что мало.

Он повернулся и пошёл к траншее наверху. Постоял там, посветил фонариком вниз, на осыпь. Спустился обратно тем же путём, что и все, и я заметил, что он спустился правильно, боком, тормозя каблуком.

- Ковалёв, погоди.

- Слушаю, товарищ майор.

- Комбриг про твою глину знает.

- Откуда знает?

- От меня. Я вчера докладывал по другому вопросу и упомянул.

Он застегнул планшет.

- Он велел строить такую же в каждом батальоне бригады. Приказ будет завтра.

Я стоял.

- Товарищ майор, спасибо, - выговорил я.

- Не благодари, - Гурьянов поглядел в сторону реки, откуда всю ночь, не переставая, шёл ровный глухой фон. - Строить будет некому.

- А почему некому?

- Потому что приказ переменили в двадцать один ноль-ноль. Мы идём не во втором эшелоне.

Он поглядел на меня.

- В первом.

Я стоял и молчал.

Внизу, под глиняным обрывом, кто-то опять сорвался и с руганью поехал по осыпи.

- Товарищ майор, - выговорил я. - А сколько у нас средств?

- На батальон - двадцать две лодки и четыре плота.

Я стал считать.

Батальон - это, по укомплектованности, человек четыреста с небольшим. Двадцать две лодки по восемь человек - сто семьдесят шесть. Четыре плота - ещё сотня, если грузить как положено, и полторы, если как выйдет.

- Товарищ майор, это половина.

- Это половина, - подтвердил Гурьянов. - Вторая половина пойдёт вторым рейсом, если будет чем.

- А если не будет?

- Тогда первая половина будет держать плацдарм до вечера.

Он застегнул планшет.

- Ковалёв, я тебе сейчас скажу одну вещь, а ты её никому.

- Слушаю вас.

- Я твою глину вижу третий день, - сказал комбат. - И я вижу, что она работает.

Он поглядел вниз, на обрыв.

- И я третий день думаю про то, что мы её начали строить двадцать восьмого. А могли бы двадцатого августа, когда бригаду сформировали.

Он помолчал.

- Восемь дней разницы. И ты меня, Ковалёв, не утешай - я сам считать умею.

Глава 6

Первого октября с самого утра и до самой темноты лил дождь.

Это было хорошо и плохо одновременно, как всё на этой войне.

Хорошо - потому что немецкая авиация не летала, и потому что с того берега за дождём не видно было, что делается на нашем.

Плохо - потому что к вечеру песок на левом берегу превратился в кашу, и лодки, которые надо было тащить двести метров до воды, шли по этой каше как утюги.

Мы носили их с четырёх дня.

Лодки были все разные, и это оказалось отдельной бедой.

Их свозили со всех окрестных деревень, из тех, где ещё оставались люди, и потому в бригаде набралось всё, что вообще плавает: тяжёлые долблёнки, плоскодонки, две смолёные посудины с высокими бортами, явно рыбацкие, и одна лодка была выкрашена в голубой цвет и называлась «Чайка» - название было выведено по борту белой краской, аккуратно, с завитушками.

Её тащили восемь человек и всю дорогу над ней подшучивали.

- Слышь, а «Чайку»-то кто красил? Ишь, с завитушками.

- Дык хозяин красил, кто ж ещё. Он её,