Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

две минуты десять - вчетверо хуже первого раза, на ровном месте, без единого выстрела и без единого немца.

К четвёртому заходу они меня ненавидели.

Я это видел по лицам и по тому, как они перестали переговариваться. Луконин сидел на бревне в стороне и молчал.

Четвёртый заход я сделал подлым.

Ступенька была - та же самая, на прежнем месте. Но осыпь под ней я с ночи подрезал так, что она держала ровно до первого нажима.

Ткаченко полез, ступенька ушла из-под ноги, и он съехал вниз на спине.

Не ушибся. Обиделся.

- Товарищ старший сержант, - не выдержал он, поднимаясь и отряхиваясь. - А так-то за что?

- За то, что там так будет, - отрезал я.

- Да не будет там так! - вскинулся он. - Там берег, а не это!

- Ткаченко, погоди спорить.

- Чего годить-то?

- Ты по глиняной осыпи лазал?

Он замолчал.

- Никогда не лазал, - произнес я. - И никто из вас не лазал. И ни один человек в этой бригаде не знает, как она себя ведёт, когда на неё встанешь мокрым сапогом ночью первого октября.

Он поглядел на обрыв.

- А вы знаете?

- И я не знаю, - признал я. - Я поэтому её и подрезал.

***

Между четвёртым и пятым заходом я сделал одну вещь, о которой стоит рассказать отдельно.

Я построил их и объявил новое правило.

- С этого часа на обрыве работает голос. Кто первым увидел что-нибудь не то - кричит одно слово. Не объясняет, не рассказывает - одно слово.

- Какое такое слово? - не понял Гладышев.

- Какое подойдёт. Увидел бревно - «бревно». Осыпь поехала - «осыпь». Верёвка не держит - «верёвка».

- Дык а если я не знаю, как оно называется?

- Тогда кричи «стой».

Ткаченко почесал за ухом.

- Товарищ старший сержант, а немец не услышит?

- Услышит, само собой.

Взвод замолчал.

- Услышит, - повторил я. - И это, Ткаченко, вопрос правильный, я его сам себе три ночи задавал.

- И чего надумали?

- Надумал вот что. Ежели ты крикнул одно слово - тебя услышат и, может, положат очередь на голос. А ежели ты промолчал - второй номер полезет туда же, куда ты, и вы ляжете оба.

Я оглядел их.

- Одно слово стоит одной очереди. Молчание стоит двоих.

Никто не возразил.

А через месяц, на правом берегу, это правило вошло в бригаду целиком - не приказом, а само, потому что его переняли соседи, а от соседей другие.

Только тогда его уже называли не по-моему.

Его называли «кричать по-луконински», потому что Луконин со своими начал его применять раньше нас и делал это громче.

Я потом об этом не жалел ни минуты.

***

Пятый заход был на следующее утро.

Я к тому времени сделал так: ступеньку оставил, осыпь укрепил, а сверху, в траншее, положил поперёк бревно - так, чтоб вылезающему оно попало под руку и чтоб непонятно было, за что хвататься.

Ткаченко полез первым.

Дошёл до осыпи, встал на ступеньку, поднялся к траншее - и вот тут случилось то, ради чего всё и затевалось.

Он увидел бревно.

И не остановился.

Он не стал разбираться, откуда оно и надёжно ли. Он крикнул одно слово - «бревно!» - и, не хватаясь за него, перевалился через край плечом, лёжа, распределив вес.

А второй номер, услышав это слово, уже полез иначе.

Пятьдесят восемь секунд.

Я стоял внизу с секундомером, и у меня, честно говоря, стояло в горле.

- Стоп, - скомандовал я. - Все сюда.

Они собрались. Мокрые, злые, в глине по локоть.

- Ткаченко, ко мне.

- Слушаю вас.

- Кто тебе велел крикнуть «бревно»?

Он подумал.

- Никто не велел. И не отрабатывали мы такого.

- Тогда откуда взял?

Ткаченко пожал плечами.

- Дык оно там лежало, - обронил он. - Надо ж было сказать.

Я обвёл их взглядом.

- Вот, - выговорил я. - Вот это и есть то, чему мы учимся.

- Чему? - не понял Гладышев. - Что вы ступеньки прячете?

- Тому, что делать, когда нет ступеньки, - пояснил я. - И тому, что кричать, когда лежит бревно.

Я поднял секундомер.

- Первый заход - пятьдесят одна, - объявил я. - Пятый - пятьдесят восемь. Разница семь секунд. А во второй раз, когда я убрал ступеньку, было минута двадцать восемь.

Я сделал небольшую паузу.

- Тридцать секунд вы себе вернули за сутки. Ни один из вас не стал сильнее, быстрее и моложе. Вы просто перестали удивляться.

Луконин, стоявший в стороне, оттолкнулся от бревна и подошёл.

- Ковалёв, погоди.

- Чего тебе?

- А если там будет такое, чего мы вообще не придумали?

- Будет, - не стал спорить я. - Обязательно будет. Я тебе даже больше скажу: то, что я тут делаю, - это ерунда против того, что там будет.

- И что тогда?

- Тогда ты к этому моменту сорок раз попадал в то, чего не придумал. И у тебя на это уже есть привычка.

Луконин поглядел на глиняный обрыв, потом на людей, потом на меня.

- Я своих приведу, - пообещал он. - Завтра.

- Луконин, у тебя батальон другой, - напомнил я.

- А я у Гурьянова спрошу, а Гурьянов у моего комбата, - он закинул топор на плечо. - И вот ещё что, минёр.

- Чего ещё?

- Ты бревно на место не клади, - потребовал он.

- В смысле?

- В смысле не клади там, где мои будут ждать, - ответил Луконин. - Ты его перевесь. И осыпь подрежь. И ступеньку убери.

Он поглядел на меня.

- Мои - не твои. Они у тебя тут не были и ничего не знают. Ты с ними по-настоящему.

Тридцатого пришёл Луконин со своими.

Привёл двенадцать человек - половину роты, и они пришли не как гости, а как на работу: с лопатами и с полным недоверием на лицах.

Я сделал так, как он велел.

Ступеньку убрал совсем. Бревно перевесил на другой конец траншеи. Осыпь подрезал в двух местах, причём в одном подрезал так, что она держала, а в другом так, что не держала.

И ничего им не сказал.

Первая четвёрка прошла за две минуты сорок.

Вторая - за две пятьдесят, потому что