Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

class="p1">Уже к концу, часам к трём, мы наткнулись на лодку.

Она шла кверху днищем, медленно, кормой вперёд, и её несло вниз по течению.

Мы подошли и стали её обходить.

И вот тут человек на носу - молодой боец из хозяйственной команды, фамилии не помню - вдруг сказал:

- Стучит там, - выдохнул он.

Все замерли.

Под днищем стучало.

Не ровно, не как о борт, а короткими сериями по три-четыре удара, и между сериями были долгие паузы.

Он был там уже часа полтора. Под перевёрнутой лодкой остаётся воздух, и в этом пузыре человек может продержаться очень долго, если не запаникует и не начнёт нырять наружу.

Он не запаниковал. Он сообразил, что воздух под днищем есть, и остался в нём.

Мы перевернули лодку в четыре руки, и он вывалился в воду, и мы его подняли, и он не мог говорить минут пять, а потом первое, что сказал, было:

- Я стучал по три, - выговорил он. - По три и жду. Я думал, вы поймёте, что не само.

Звали его Аникеев Пётр, был он из третьего батальона, и он потом дошёл до Германии.

Я это знаю, потому что он мне писал.

К четырём утра с того берега пришло известие.

Пришло не по радио - радио утонуло вместе с лодкой, - а пришёл человек.

Он приплыл обратно.

Семьсот метров, в форме, без нагрудника, который он сбросил в воде, и приплыл он не потому, что струсил, а потому, что его послали.

Его вытащили метрах в двухстах ниже по течению, и он полчаса не мог говорить, а потом сказал.

Первая волна зацепилась.

Не вся. Из двадцати двух лодок батальона до того берега дошли одиннадцать. Из четырёхсот человек первого рейса на правый берег вышли около ста семидесяти, и из них примерно тридцать были ранены.

Они взяли урез в двух местах и поднялись на средний ярус в одном.

И держались.

- Кто там старший? - спросил Гурьянов.

Пловец сидел на песке, завёрнутый в три шинели, и его трясло так, что стучали зубы.

- Капитан Севрюк, - доложил он. - Живой, ранен в руку, командует.

- А Луконин?

Пловец помотал головой.

- Не знаю, - помотал он головой. - Первый батальон левее нас, метров на четыреста. Мы с ними не сошлись.

Гурьянов повернулся ко мне.

- Ковалёв, слушай сюда.

- Слушаю, товарищ майор.

- Вторым рейсом пойдёшь первым, - скомандовал он и больше не говоря ни слова ушел.

***

Перед вторым рейсом Гурьянов подошёл ко мне сам.

Он был мокрый насквозь, небритый третьи сутки, и от него пахло смолой.

- Ковалёв, погоди.

- Слушаю вас.

- Ты ночью на воду выходил.

Я молчал.

- Кто разрешил?

- Никто, товарищ майор.

- Ляшко тебе запретил.

- Так точно.

Гурьянов помолчал.

- Сколько вытащили?

- Одиннадцать. Живых пятеро, с последним.

Он поглядел на реку, над которой уже начинало сереть.

- Значит, так, - обронил он. - Официально: я тебе за самовольство объявляю выговор. Устно. Ляшко я скажу, что вопрос закрыт.

- Есть выговор, товарищ майор.

- А неофициально...

Он замолчал и минуты полторы глядел на воду.

- Я им вчера в яме дал слово, что подбирать будут, - выговорил он наконец. - Дал слово девяти командирам, и они его своим людям передали. А организовать это я не мог, потому что у меня все лодки под второй рейс, и я это знал, когда обещал.

Он поглядел на меня.

- Так что ты нынче ночью не за себя работал. Ты за меня работал, - добавил он, а затем посмотрел на меня таким взглядом, что у меня сердце кольнуло.

В мое время о таких людях говорили «Дединсайд» или по нашему «Мертв внутри».

Вот именно такой взгляд у него и был.

***

Мы пошли в шесть утра, в темноте перед рассветом.

Одиннадцать лодок и два плота из бочек - всё, что осталось на батальон.

Я сидел на носу третьей лодки и вычерпывал воду каской, потому что лодку мы законопатили в спешке и она текла.

И вот тут я вспомнил того немолодого бойца из ямы под брезентом.

«Как на воду сядешь - гляди не на тот берег, а в лодку. На тот берег глядеть - с ума сойдёшь. Он же не приближается».

Он не приближался.

Мы гребли, и гребли восемь человек, и лодка шла, и это было слышно по звуку воды под носом. А берег стоял на месте.

Я вычерпывал.

Каска входила в воду на дне, зачерпывала литра полтора и выливалась за борт, и я делал это, наверное, раз двести, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтоб поднять голову.

Ракету повесили на середине.

Я поднял голову, потому что не поднять было невозможно.

Берег был в трёхстах метрах.

Он стоял стеной - чёрной, мокрой, отвесной, - и по всей его высоте не было видно ни одного человека, ни одной вспышки, ничего.

А внизу, у самой воды, лежали лодки.

Не плыли - лежали. Штук пять или шесть, выброшенные на урез, перевёрнутые, и рядом с ними что-то темнело на песке.

- Не глядеть! - заорал старшина роты с кормы, перекрывая всё. - Не глядеть, я сказал! Грести!

Мы гребли.

По нам начали бить на двухстах метрах.

Первая очередь прошла высоко - я слышал, как она ушла куда-то за спину, в воду. Вторая легла по воде впереди, и по борту защёлкало.

Кто-то на корме коротко вскрикнул и замолчал.

- Сильней! - надрывался старшина. - Сильней, братцы! Тут уже близко! Тут уже вода мелкая!

Вода была не мелкая. До дна было метров пять.

Он врал, и врал правильно, потому что человеку нужно знать, что мелко.

На сотне метров нас развернуло.

Не от попадания - от того, что двое на левом борту перестали грести одновременно, и лодку понесло боком.

Я бросил каску и полез на их место.

Что было дальше, я помню плохо и не по порядку.

Помню, как схватился за весло, которое было мокрое и не держалось в руках.

Помню, как рядом сел старшина и стал грести вторым, и как мы с ним попали в такт с третьего гребка.

Помню, как днище чиркнуло по песку.

И помню, как я перевалился через борт в воду, которая оказалась по грудь и ледяная, и как эта вода вышибла из меня