Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

мы прошли ещё сорок километров и к вечеру вышли к железной дороге.

Тут кончались Малые Дворики, кончался тыл и начиналось то, к чему нас везли.

Железная дорога была разрушена.

Не разбита бомбами - разрушена, методически, специальной машиной, которую немцы таскали за паровозом. Шпалы лежали переломанные точно посередине, все до одной, версту за верстой, а рельсы валялись рядом, изогнутые как проволока.

Колонна встала у переезда, пропуская встречный поток, и я слез размять ноги и прошёл вдоль полотна метров триста.

Триста метров - и ни одной целой шпалы.

Шум здесь был странный: на полотне работала команда, человек сорок, и они выдирали обломки ломами, и по всей насыпи стоял скрип и стук.

Работали в основном женщины.

Я постоял, поглядел, потом подошёл к пожилому мужчине в железнодорожной шинели, который что-то отмечал в тетради.

- Отец, а долго вам тут работы? - окликнул я.

Он поднял голову.

- До Гомеля, - уронил он.

- Это сколько вёрст?

- Двести с гаком, - прикинул он.

Я поглядел вдоль насыпи, где до горизонта тянулись переломанные шпалы.

- И все так?

- Все так, сынок, - подтвердил он. - Все двести с гаком.

Он захлопнул тетрадь.

- Оно, знаешь, обидно чего, - прибавил он. - Не то, что сломали. Ломать оно всякий дурак умеет. А то, что ломали с умом.

- Это как с умом?

- А так, что шпалу можно пополам, а можно на треть, - он показал руками. - Ежели на треть - её ещё поправить можно, обрезать да поставить. А ежели ровно посередине - она уже никуда, только на дрова. И они, паразиты, все ровно посередине бьют. Все двести вёрст.

Он поглядел на меня.

- Это ж кто-то сидел и думал, - подытожил он. - Кто-то сидел, считал и решил: бить посередине. Чтоб мы новые везли.

Я стоял и смотрел на переломанные шпалы.

И думал о том, что человек, который засыпал колодец в Малых Двориках, и человек, который велел бить шпалу посередине, - это, вообще говоря, один и тот же человек.

Не в смысле фамилии.

В смысле устройства головы.

Глава 5

Днепр я услышал раньше, чем увидел.

Мы стояли в лесу в четырёх километрах от воды, и всю первую ночь оттуда шёл звук - ровный, глухой, идущий отовсюду сразу. Не отдельные разрывы, а фон. Будто впереди работал большой завод, и делал это круглосуточно и никогда не останавливался.

Я лежал под машиной, на плащ-палатке, и слушал этот фон часа два, покамест не заснул.

Потому что это была река.

Точнее, это было то, что делалось на реке и над ней.

Увидел я его двадцать восьмого сентября, на рекогносцировке.

Гурьянов взял с собой пятерых: двух ротных, Луконина, Ткаченко и меня. Меня - я до сих пор не знаю почему, ибо формально мне там делать было нечего.

Шли пешком, лесом, потом кустарником, потом ползли.

Последние двести метров ползли по-настоящему, в полный прижим, потому что левый берег тут был голый как ладонь и просматривался с той стороны насквозь.

Вышли на обрыв и легли.

И я увидел.

Я вырос на реке - в той жизни. Не на такой, конечно, но я знал, что такое река шириной в полкилометра. Я через такие переправлялся на пароме и один раз переплывал на спор, и мне тогда было девятнадцать, и я думал, что это подвиг.

Тут было другое.

Дело было не в ширине, хотя ширины хватало: по прикидке метров семьсот, а с разливом и старицей и того больше.

Дело было в берегах.

Наш берег - левый - лежал ровный, низкий, песчаный, голый. Кусты редкие, до воды двести метров чистого песка, и по этому песку в бинокль было видно всё до последней консервной банки.

Их берег - правый - стоял.

Он поднимался прямо из воды глинистой стеной, метров на сорок, и был весь изрезан оврагами, и по всей его высоте я, приглядевшись, начал различать линии.

Не траншеи даже. Просто линии, чуть темнее глины, идущие горизонтально.

Я смотрел в бинокль минуты три, и через три минуты у меня стало нехорошо в животе.

- Ну как оно тебе? - окликнул Гурьянов рядом.

- Пусто, товарищ майор, - доложил я.

- Что «пусто»?

- Там ничего не видно, - пояснил я. Ни одного человека, ни одного ствола, ни одной точки.

- И что это значит?

Я опустил бинокль.

- И это самое поганое, - подытожил я.

Гурьянов повернул голову.

- Поясни, чего ты там углядел.

Я показал.

- Товарищ майор, поглядите на срез. Вот тут, тут и вот тут. Видите, глина другого цвета? Полосами, горизонтально.

- Вижу полосы.

- Это отвал. Они грунт из траншей выбрасывали не наружу, а за бруствер, внутрь, и часть шла по склону вниз. Полосы старые, поросли травой - значит, копали не вчера и не в августе.

- Что дальше?

- А теперь посчитайте, сколько таких полос.

Гурьянов долго смотрел.

- Много их, - уронил он.

- Три яруса, товарищ майор, - доложил я. - Считая от воды. Верхний - по гребню. Средний - примерно на середине склона. Нижний - почти у самого уреза, там, где кусты.

Я убрал бинокль.

- Они там с весны сидят.

Луконин, лежавший слева, приподнялся на локтях.

- Ковалёв, ты по цвету глины считаешь? - не поверил он.

- По цвету и считаю.

- А если это просто оползень? - усомнился он.

- Оползень идёт языком, сверху вниз, и расширяется книзу. А эти полосы горизонтальные и одинаковой ширины. Оползень так не ходит.

Он поглядел на меня, потом на берег.

- Ага, вон оно как, - обронил он и лёг обратно.

- Ковалёв, - окликнул Гурьянов. - Ещё что?

- Мины, товарищ майор, - доложил я. - Только не там, где вы думаете.

- А где?

Я приподнялся и повёл биноклем вдоль правого берега.

- Склон сорок метров, глина, крутизна градусов сорок пять. Мины на нём не держатся - их дождём смывает за месяц. И лезть по нему всё равно никто не станет, там без верёвки не пройдёшь.

- Так, допустим.

- А вот тут, - я показал, - и вот тут, и вон там правее, где овраг выходит к воде, - там есть места, где можно выйти из воды и подняться. Три