Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

он затянул щель. - А в лодке дело есть: вычерпывать. Оно, знаешь, помогает.

***

Работал я эти двое суток так, как не работал даже на хуторе.

Людей мне дали.

Дал их не Гурьянов - дал Ткаченко, по своей воле, объявив взводу, что после занятий, у кого есть силы, идут строить.

Пришло девятнадцать человек из двадцати шести.

Двадцатым пришёл Луконин, и я до сих пор не знаю, откуда он прознал, потому что строить мы начали в одиннадцатом часу вечера и никому не объявляли.

Он появился на второй час, вечером, с топором на плече, встал рядом и обронил:

- Куда таскать? - окликнул он.

- Луконин, тебе-то это зачем? Ты из другого батальона.

- Затем, что ты меня достал, - буркнул он и поплевал на ладони. - Я третью ночь не сплю, всё думаю про твоё «нечестно будет там».

- Я это тебе не говорил, - возразил я.

- Ты Гурьянову говорил, а он мне пересказал. Куда, спрашиваю?

***

Строили из подручного.

Кругляк валили тут же, в лесу, - сосняк был жидковатый, зато прямой. Дёрн резали лопатами, квадратами в аршин. Глину носили от старого карьера в двухстах метрах, носили на плащ-палатках по четверо, потому что мне нужен был склон, а склона поблизости не было.

К концу первых суток у нас стоял отрезок обрыва.

Восемь метров по фронту, четыре с половиной в высоту, с глиняной осыпью и с вырубленной наверху траншеей.

Не копия. Никакой копии сделать было нельзя - мы не знали, что там.

Кусок. Один кусок берега, любой.

И вот это «любой» я объяснял людям три раза и судя по тому что я видел, получалось у меня это не особо хорошо.

Человек устроен так, что хочет знать, что он строит. Когда он кладёт стену, ему надо понимать, чей это дом. А тут выходило, что мы двое суток таскаем глину, чтобы сделать нечто, ни на что конкретное не похожее, - и это раздражало сильнее самой работы.

- Товарищ старший сержант, - не выдержал на второй час Кузьмин, самый языкастый в отделении. - А может, всё-таки поточнее? Ну вот хоть по фотографии.

- Нет фотографии.

- Дык у лётчиков есть.

- У лётчиков есть снимок с трёх километров. На нём видно, что берег высокий. Больше ничего.

Кузьмин помолчал.

- Дык это ж мы наугад строим.

- Наугад и строим, - не стал спорить я.

- И чего толку?

- А толк тот, что настоящий берег тоже будет наугад, - ответил я, и кажется он меня понял, потому как больше ничего не сказал и снова взялся за работу.

***

Люди работали молча и к вечеру первых суток озверели.

Носить глину на плащ-палатке - это, я вам скажу, работа отдельная. Она тяжёлая, она мажется, она лезет во всё, и главное - её надо очень много, потому что глина, которую натаскали за час, оседает за ночь на треть.

- Ковалёв, - не выдержал на исходе первых суток Гладышев. - А зачем нам глина? Мы бы из брёвен сложили, оно и быстрее, и стоять будет.

- Из брёвен не годится, - отрезал я.

- А почему не годится?

- Потому что по бревну лезть можно. А по глине нельзя.

Он подумал.

- Дык там же тоже глина, - выговорил он наконец.

- Вот именно, - подтвердил я.

Гладышев поглядел на наш недостроенный обрыв.

- А-а, вон оно что, - произнес он и пошёл за следующей плащ-палаткой, и больше про брёвна не заикался.

***

Строили мы на опушке, за поворотом просеки, где нас не было видно ни с дороги, ни сверху.

Место я выбирал полдня и выбрал не самое удобное, а такое, где склон карьера уже шёл под нужным углом, - оставалось только нарастить и обмазать.

Работа делилась на три.

Одни валили и подтаскивали кругляк - на нём держался весь костяк, и его вкапывали в грунт с наклоном.

Вторые носили глину.

Третьи резали дёрн и укладывали его поверх глины сверху, по гребню, чтоб не осыпалось.

Дёрн резал Гладышев, и резал так, что я минут пять стоял и смотрел.

Он подрезал квадрат лопатой с трёх сторон, поддевал, отгибал и подрезал снизу - одним движением, не глядя, и квадраты у него выходили одинаковые, как кирпичи.

- Гладышев, ты где так научился?

- Дык на кладбище, - обронил он, не разгибаясь.

- Где?

- На кладбище. У нас в деревне я могилы копал, с тринадцати лет. У нас за это платили.

Он поддел очередной квадрат.

- Ты, товарищ старший сержант, не думай, это работа как работа. Оно, знаешь, лучше, чем в колхозе: три рубля и обед.

К вечеру двадцать восьмого костяк стоял.

К утру двадцать девятого его обмазали.

А к обеду двадцать девятого пошёл дождь - первый настоящий осенний дождь, мелкий и обложной, - и наша глина поплыла.

Люди стояли и глядели, как двое суток работы медленно сползают вниз.

- Ковалёв, - обронил Ткаченко. - Ну и чего теперь?

Я поглядел на текущий обрыв.

И вдруг засмеялся.

Смеялся я секунд десять, и на меня глядели с явным беспокойством, потому что смеяться тут было решительно не над чем.

- Товарищ старший сержант, вы это... вы чего?

- Ткаченко, а там первого октября что будет?

Он поглядел на небо.

- Дык то же самое, поди.

- Вот именно, - обронил я. - Так что ничего мы не переделываем. Пусть течёт.

Первый заход мы сделали к вечеру двадцать девятого.

Я к тому времени вырубил в осыпи ступеньку - узкую, кривую, на высоте полутора метров.

- Заход первый, - объявил я. - Четвёрка Ткаченко. Пошли.

Прошли за пятьдесят одну секунду.

Хорошо прошли. Ткаченко первым, подсадил второго, второй наверху принял третьего, всё по порядку, всё как отрабатывали.

Покамест они отдыхали, я эту ступеньку засыпал и вырубил другую - на полметра левее и выше.

- Заход второй, - объявил я.

- Дык мы ж только... - начал кто-то и осёкся, потому что увидел.

- Пошли, не рассуждай.

Прошли за минуту двадцать восемь.

Ткаченко дошёл до осыпи, полез туда, где была ступенька, не нашёл, стал искать глазами, нашёл новую, полез к ней - и потерял на этом тридцать семь секунд.

- Заход третий, - распорядился я, покамест они переводили дух.

Ступенек в этот раз не было вообще.

Прошли за