Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

задержала дыхание.

Белая фигура взлетела в тусклом свете.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Лёд встретил жёстко.

Лезвие со скрежетом прорезало поверхность.

Колено приняло удар.

Корпус чуть повело вправо.

Ладиа мгновенно вернул ось.

Выезд.

Есть.

Не идеально.

Но чисто.

Чуть поздно поставил ногу.

Он уже шёл дальше.

Не праздновать.

Не проверять впечатление.

На Олимпиаде после первого прыжка музыка не остановится и не спросит, понравилось ли тебе приземление.

Каскад.

Четверной тулуп — тройной тулуп.

Разгон.

Толчок.

Первый прыжок вышел высоким.

Даже слишком.

Приземление.

И сразу следующий толчок.

Тройной.

На выходе опорное колено дрогнуло.

Совсем немного.

Зритель, возможно, даже не заметил бы.

Тренер заметил.

Ладиа почувствовал это раньше, чем увидел.

Вот.

Ноги начали наливаться тяжестью.

Не усталость ещё.

Предупреждение.

Он сделал несколько переходов, имитируя кусок программы.

Нельзя было просто прыгнуть три элемента подряд.

Так проверка ничего не даст.

Нужна нагрузка.

Шаги.

Вращение.

Дорожка.

Ещё круг.

Медея у бортика перестала смотреть на секундомер.

Теперь она смотрела только на сына.

Ей не нравилось, как изменилось его движение.

Совсем чуть-чуть.

Но она была тренером и матерью.

А потому видела.

— Ладиа!

Он будто не услышал.

Третий.

Вот ради чего они сюда пришли.

Четверной сальхов.

Самый опасный сейчас не потому, что был технически страшнее остальных.

Потому что стоял третьим.

После лутца.

После каскада.

После дорожки.

На уже забитых ногах.

Ладиа пошёл назад-внутрь.

Поймал ребро.

Не спешить.

Корпус собран.

Плечо.

Бедро.

Толчок.

Он взлетел.

Первый оборот.

Второй.

На третьем левое бедро внезапно свело.

Не боль даже.

Будто мышца просто перестала ему принадлежать.

Нет.

Тело попыталось раскрыться.

Ладиа силой удержал группировку.

Третий.

Ещё половина.

Лёд уже шёл навстречу.

Он понял всё ещё в воздухе.

Не хватает.

Удар.

Страшный грохот разлетелся под пустыми сводами.

Ладиа рухнул на бок.

Плечо первым встретило лёд.

Потом бедро.

Тело протащило несколько метров по холодной поверхности, пока он наконец не остановился.

— ЛАДИА!

Секундомер выпал из рук Медеи.

Ударился о резиновый настил.

Подпрыгнул.

Покатился куда-то под скамейку.

Она уже рванула к калитке.

Ладиа лежал на боку.

Не двигался.

Одну секунду.

Вторую.

Медея успела прожить за эти две секунды целую жизнь.

Потом он перевернулся на спину.

Выдохнул.

Бедро горело.

Плечо ныло после удара.

Но пальцы двигались.

Нога двигалась.

Сознание ясное.

Хорошо.

Теперь причина.

Почему?

Он закрыл глаза.

Прокрутил прыжок ещё раз.

Заход нормальный.

Ребро нормальное.

Толчок...

Вот.

После каскада он начал беречь левую ногу.

Совсем немного.

На дорожке почти незаметно перенёс часть работы на правую.

А на сальхове попытался компенсировать потерю толчка скоростью закрутки.

Зажал бедро.

Получил спазм.

Сам виноват.

— Не вставай!

Медея уже выбежала на лёд.

Ладиа сел.

— Лежи, я сказала!

— Нана...

— ЛЕЖИ!

Вот теперь он послушался.

Медея опустилась рядом прямо на колени, не обращая внимания на лёд.

Руки быстро прошлись по плечу.

Локоть.

Запястье.

Бедро.

Колено.

— Здесь?

— Нет.

— Здесь?

— Немного.

— А здесь?

Ладиа поморщился.

— Вот.

Медея замерла.

— Всё. Закончили.

— Да.

Она подняла голову.

— Что?

— Закончили.

Кажется, именно этого ответа она ожидала меньше всего.

— И всё?

— А что ещё?

— Ты... не будешь пробовать снова?

Ладиа посмотрел на неё как на сумасшедшую.

— Сейчас?

— Я уже не знаю, чего от тебя ждать!

Он неожиданно рассмеялся.

Коротко.

Тихо.

И тут же поморщился от боли в плече.

— Нана, если я сейчас ещё раз полезу на сальхов, можешь сама снять меня с Олимпиады.

Медея несколько секунд смотрела на него.

Потом крепко обняла.

Так крепко, что снова заболело плечо.

Ладиа ничего не сказал.

Просто уткнулся лицом в холодное шерстяное пальто.

И впервые за весь этот безумный месяц позволил себе несколько секунд побыть двенадцатилетним сыном.

— Ты сумасшедший, — прошептала Медея.

— Возможно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она отстранилась.

— И что теперь?

Вот теперь лицо Ладиа изменилось.

Мальчик исчез.

Остался тренер.

Он посмотрел на след падения.

На длинную белую царапину, оставленную лезвием.

Потом на место толчка.

— Завтра полный отдых.

Медея молчала.

— Утром холод на бедро. Потом посмотрим, есть ли отёк. Никаких прыжков. Даже двойных.

— А послезавтра?

— Послезавтра проверю скольжение.

— А сальхов?

Ладиа ещё раз посмотрел на лёд.

— Сальхов я уже проверил.

— Ты на нём упал!

— Поэтому и проверил.

Медея непонимающе нахмурилась.

Ладиа медленно поднялся.

На этот раз с её помощью.

Осторожно перенёс вес на левую ногу.

Постоял.

Боль.

Но нога держала.

Он сделал один очень медленный шаг.

Потом второй.

— Что ты понял? — спросила Медея.

Ладиа остановился.

— Что прыжок есть.

— Ладиа...

— Есть, нана.

Он говорил совершенно спокойно.

— Я не сорвал технику. Я неправильно распределил нагрузку до захода. Это разные вещи.

Медея покачала головой.

— Иногда я тебя совсем не понимаю.

Ладиа посмотрел на неё.

И вдруг ответил:

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что если бы ты понимала всё, что творится у меня в голове, ты бы точно не разрешила мне кататься.

Медея фыркнула.

Несмотря на страх.

Несмотря на три часа ночи.

Несмотря на падение.

— Я и сейчас не уверена, что разрешаю.

— Поздно.

Он медленно покатил к бортику.

Хромоты почти не было.

Это уже хорошо.

У калитки Ладиа остановился и ещё раз посмотрел на пустой каток.

На место падения.

Там остался длинный рваный след.

Не поражение.

Информация.

Вот что отличало спортсмена от тренера.

Спортсмен после падения думает:

получится ли в следующий раз?

Тренер спрашивает:

почему не получилось сейчас?

Ответ у него был.

И этого на сегодня хватало.

— Пойдём, нана.

— Куда?

— Спать.

Медея недоверчиво посмотрела на сына.

— Ты знаешь это слово?

Ладиа задумался.

— Теоретически.

Она всё-таки рассмеялась.

В пустом ночном катке её смех прозвучал неожиданно громко.

И впервые за последние несколько минут перестал дрожать.

Часть 4. Пять кругов ада и слепой жребий

Девятого февраля одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Гренобль. «Стад де Глас».

Олимпийская «школа» пахла ледяным потом, дешёвым французским кофе из бумажных стаканчиков и запредельным, звенящим страхом.

Не тем страхом, который чувствуют зрители перед решающим прыжком.

Другим.

Профессиональным.

Холодным.

Потому что в произвольной программе ошибку иногда можно было спрятать.

Падение — перекрыть каскадом.

Плохой выезд — вытянуть хореографией.

Недокрут — задавить характером.

В обязательных фигурах спрятать было невозможно ничего.

След оставался на льду.

И судья видел его