Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

не зря.

А завтра можно было добавить.

Глава 4. Чертежи будущего

Часть 1. Дом

Дом встретил меня запахом кофе, старого дерева и чего-то ещё, почти забытого.

Моего детства.

Квартира Чиковани находилась в старом доме недалеко от проспекта Руставели. Просторная, с высокими потолками, тяжёлыми дверями и широкими окнами, за которыми шумел Тбилиси.

Здесь всё говорило о семье, которая умела жить хорошо, но никогда не выставляла это напоказ.

Старинная мебель соседствовала с вполне советскими книжными шкафами. В гостиной стоял немецкий рояль, на котором мать иногда играла вечерами. В серванте поблёскивал хрусталь, доставшийся ещё от бабушки. На стенах — несколько старых фотографий вперемешку с новыми.

Отец в форме.

Мать на льду.

Я — совсем маленький, в первых коньках.

И большая фотография прадеда — князя Геловани, ещё в дореволюционном мундире.

Кабинет отца всегда оставался закрытым для посторонних.

Так здесь было принято.

Гостей принимали в гостиной.

Кабинет и спальня — территория рода.

Никто никогда не объяснял мне этого правила.

Просто оно существовало.

Мать всю дорогу от больницы почти не выпускала моей руки. Даже сейчас, дома, она то и дело поглядывала на меня, словно боялась, что я снова исчезну.

Я не мешал.

После того, что она пережила, имела право.

На столе уже стоял завтрак: сыр, свежий хлеб, мёд, мацони и горячий мегрули, который мать каким-то образом успела организовать ещё до нашего приезда.

Я ел молча.

Организм требовал топлива.

Много.

Очень много.

Мать сидела напротив и наблюдала.

— Медленнее, Ладиа.

— Я медленно.

— Нет.

Я посмотрел на тарелку.

Возможно, она была права.

Сбавил темп.

Несколько минут мы молчали.

Потом я спросил:

— Нана, когда мне в школу?

Она едва не уронила чашку.

— В школу?!

— Да.

— Ты только из больницы!

— Именно поэтому спрашиваю.

— Никакой школы минимум две недели. Врач сказал — покой, питание и никаких нагрузок.

Покой.

Опасное слово.

Я отложил вилку.

— Тогда у меня есть предложение.

Мать сразу насторожилась.

— Какое ещё предложение?

— Я не буду ходить в школу.

Тишина.

Она посмотрела на меня так, будто болезнь всё-таки повредила мне голову.

— Что?

— Я не сказал, что не буду учиться, нана. Я сказал, что не буду ходить в школу.

— Ладиа...

— Она крадёт у меня шесть часов полезного времени ежедневно. Плюс дорога. Плюс домашние задания. То, что класс проходит неделю, я могу пройти за день.

— Ты решил бросить школу?

— Нет.

Я терпеливо повторил:

— Я хочу учиться быстрее.

Мать медленно поставила чашку.

— И что ты предлагаешь?

— Сдать программу экстерном. Насколько получится. Четвёртый класс я закрою быстро. Потом пятый. Дальше посмотрим.

— Посмотрим?!

— Да.

— Ладиа, тебе десять лет!

— Я знаю.

— Иногда у меня возникает ощущение, что ты об этом забываешь.

Если бы ты знала.

Я промолчал.

Мать начала говорить что-то ещё — про нормальное детство, школу, друзей, необходимость не превращать жизнь в один сплошной каток.

Я слушал.

Потом мягко накрыл её ладонь своей маленькой, ещё слабой рукой.

Привычно.

Совершенно естественно.

И только по тому, как она вдруг осеклась и посмотрела сначала на мою руку, а затем мне в глаза, я понял, насколько взрослым выглядел этот жест.

— Нана, — спокойно сказал я. — Я не хочу меньше заниматься. Я хочу заниматься больше. Просто тем, что мне действительно нужно.

— Дети советских инженеров и князей Геловани не бросают школу.

Я едва не улыбнулся.

Вот оно.

Советская власть существовала уже почти полвека.

А Геловани всё равно оставались Геловани.

— Значит, договорились. Я школу не бросаю.

Мать прищурилась.

Поняла.

— Ах ты...

Я всё-таки улыбнулся.

— Поговори с отцом. Если нужно — со Спорткомитетом. Пусть оформят экстернат или что там можно оформить.

— И ты уверен, что справишься?

— Да.

— Откуда такая уверенность?

Я пожал плечами.

— Проверим.

Мать ещё несколько секунд смотрела на меня.

Потом покачала головой.

— Сначала восстановись.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она вздохнула.

— Вот это меня и пугает.

После завтрака я ушёл в свою комнату.

На столе лежали школьные учебники, нотные тетради и несколько пластинок.

Я перебрал их.

Чайковский.

Рахманинов.

Шопен.

Рука остановилась.

Вот.

Я поставил пластинку.

Опустил иглу.

Комната наполнилась первыми аккордами Революционного этюда.

Закрыл глаза.

И увидел лёд.

Другой лёд.

Другое время.

Другую эпоху фигурного катания.

Память Мастера хранила программу, которую когда-то знал почти наизусть. Музыкальные акценты. Переходы. Логику дорожек. Моменты, когда спортсмен не просто двигался под музыку — атаковал её вместе с залом.

Но копировать было бессмысленно.

Другое тело.

Другие коньки.

Другие правила.

И другой фигурист.

Я взял карандаш.

На чистом листе начал размечать музыку.

Здесь — разгон.

Здесь — дорожка.

Здесь нужен прыжок.

Здесь — ничего.

Пауза тоже движение.

Здесь снова атака.

Мать вошла почти бесшумно.

Я заметил её только тогда, когда она остановилась у стола.

— Что ты делаешь?

— Произвольную.

Она прислушалась.

— Шопен?

— Революционный этюд.

— Тяжёлая музыка.

— Хорошая.

— Для десятилетнего мальчика — очень тяжёлая.

Я посмотрел на неё.

— Я не собираюсь изображать десятилетнего мальчика.

Мать промолчала.

Я снова указал карандашом на разметку.

— Под неё нельзя просто красиво скользить, нана. Под неё нужно атаковать лёд.

— Атаковать?

— Именно.

Я прибавил громкость.

— Слышишь? Здесь музыка не просит. Она требует. Всё время вперёд. Давить. Не отпускать.

Провёл линию.

— Под неё нужно изводить лёд до стружки.

Мать посмотрела на меня странно.

Не испуганно.

Профессионально.

Как тренер.

— Тогда тебе не хватит нынешней физики.

— Знаю.

— И скорости.

— Знаю.

— И ног.

— Поэтому будем делать ноги.

Она усмехнулась.

— Мы?

— Ты главный тренер.

— Очень удобно вспомнил.

— Я не забывал.

Она ещё раз посмотрела на лист.

— Покажешь на льду.

— Обязательно.

И вышла.

А я снова включил Шопена с начала.

Часть 2. Чертежи

Отец вернулся поздно.

Я уже собирался ложиться, когда он заглянул в комнату.

— Не спишь?

— Нет.

— Хорошо. Иди в кабинет.

Это было необычно.

В кабинет отца я, конечно, входил и раньше.

Но приглашение туда всегда означало одно: разговор будет серьёзным.

На большом письменном столе лежал мой блокнот.

Раскрытый.

На чертежах коньков.

Отец сел в кресло и указал мне на стул напротив.

— Это твоё?

—