Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

такого «медицинского чуда» мог сразу потащить ученика на лёд — проверять, что осталось.

Медея была профессионалом.

Она хотела сначала увидеть тело.

— Слушаюсь, тренер, — ответил я.

И сам услышал в детском голосе знакомую железную дисциплину.

Зал хореографии встретил запахом канифоли, старого паркета и пота.

У станка под строгим взглядом балетмейстера тянули ноги несколько девочек из старшей группы. При виде матери они мгновенно подобрались.

— Ладо, к станку, — бросила Медея, наконец снимая пальто.

Под ним оказалось строгое чёрное тренировочное платье, подчёркивающее её безупречную осанку.

— Покажи, на что способны твои ноги после болезни.

Я подошёл к станку.

Тело всё ещё было слабым. Ноги слегка дрожали.

Но разум помнил каждое движение. Каждую мышцу. Каждый миллиметр положения корпуса.

— Grand plié, — скомандовала балетмейстер.

Я опустился в глубокое приседание.

Ноги дрожали.

Но держали.

— Battement tendu. Вперёд. В сторону. Назад.

Я вытягивал ногу, чувствуя, как натягиваются связки.

Слабо.

Слишком медленно.

Медея стояла у стены, скрестив руки на груди. Лицо оставалось непроницаемым, но я видел, как напряглись желваки на скулах.

Она боялась.

Не только мать.

Тренер.

Боялась увидеть, что болезнь отняла у неё ученика.

— Battement jeté, — продолжала балетмейстер. — Высота сорок пять градусов.

Я махнул ногой.

Низко.

Тридцать, может быть, тридцать пять.

— Выше! — рявкнула балетмейстер.

Я повторил.

Нога не слушалась.

Истощённые болезнью мышцы отказывались выдавать то, чего от них требовал мой разум.

Медея молчала.

Но пальцы на скрещённых руках впились в локти так, что побелели костяшки.

— Rond de jambe par terre, — скомандовала балетмейстер. — En dehors. En dedans.

Я начал описывать ногой круг.

Медленно.

Неуверенно.

И вдруг что-то щёлкнуло.

Разум, хранивший десятилетия тренерского опыта, перестал раскладывать движение на отдельные команды.

Тело сделало всё само.

Та самая глубинная мышечная память, прошитая в нём с пяти лет.

Та, которую Голос не смог стереть.

Тело вспомнило.

Rond de jambe пошёл плавнее.

Нога сама нашла траекторию.

Центр тяжести сместился туда, куда нужно.

— Fondu, — скомандовала балетмейстер.

Я опустился на опорной ноге, одновременно поднимая свободную.

Плавно.

Без прежней дрожи.

Медея сделала шаг вперёд.

— Frappé.

Удар.

Резко.

Хлёстко.

Точно.

Балетмейстер посмотрела уже не на меня.

На Медею.

— Grand battement. Высота девяносто градусов!

Я махнул ногой.

Она взлетела вверх словно сама.

Девяносто?

Сто?

Я не успел понять.

Зато увидел лицо матери.

Её знаменитая ледяная маска треснула.

В глазах был чистый, неподдельный шок.

Она смотрела на меня так, словно увидела человека, которого знала всю жизнь, — и вдруг перестала узнавать.

— Довольно, — тихо произнесла она.

Балетмейстер замерла.

Замерли девочки у станка.

Медея медленно подошла ко мне и несколько секунд смотрела на мои ноги, словно пыталась понять, что именно сейчас произошло.

— Сколько ты занимался до болезни?

— Каждый день, нана. С пяти лет.

— И ты помнишь всё?

Я посмотрел на неё.

— Я помню, как дышать. А остальное... тело помнит само.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

— Хорошо.

И впервые в её голосе я услышал за тренерской строгостью что-то ещё.

Гордость.

Страх.

И огромный профессиональный интерес.

— Теперь на лёд.

Когда мы вернулись в ледовый дворец, солнце уже клонилось к закату, окрашивая тбилисское небо в розовато-оранжевые тона. Последние лучи пробивались сквозь высокие окна и ложились на белое поле.

Медея подошла к бортику и поправила капроновый шарф.

— Ладо.

Я посмотрел на неё.

— Выходи.

Я кивнул и начал надевать коньки.

Старые.

Кожаные.

Разношенные точно по ноге.

Я затянул шнуровку, встал и шагнул на лёд.

Первый шаг.

Второй.

Толчок.

Скольжение.

И мир исчез.

Не стало катка.

Не стало детей у бортика.

Не стало матери.

Не стало Тбилиси одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Остался лёд.

Я помнил его.

Нет.

Тело помнило.

Сначала я просто пошёл по широкой дуге.

Затёкшие ноги с каждым метром оживали, возвращая эластичность. Ещё круг. Ещё.

Чуть глубже ребро.

Больше скорость.

Ещё.

В движениях проступала выпестованная десятилетиями, совершенно невозможная для десятилетнего ребёнка уверенность.

Скольжение наливалось плавностью.

И силой.

Я чувствовал тело изнутри, как тренер чувствует ученика после тысяч часов совместной работы.

Слабое?

Да.

Истощённое?

Ещё немного.

Но оно слушалось.

А если тело слушается — с ним можно работать.

Я едва заметным движением корпуса развернулся и пошёл спиной вперёд, закладывая глубокую дугу на наружном ребре.

Скорость начала расти.

Ещё.

Держит.

Короткая перебежка.

Толчок зубцом.

Тело взмыло в воздух.

Прыжок получился невысоким — ноги пока не могли дать больше.

Но чистым.

Группировка.

Приземление.

Мягкий выезд.

Одинарный аксель.

Я услышал собственное дыхание.

Ровное.

Ноги держали.

Значит, дальше.

Я не остановился.

Длинная дуга назад.

Внутреннее ребро.

Толчок.

Взмах свободной ногой.

Два быстрых оборота.

Приземление на глубокое наружное ребро.

Двойной сальхов.

У бортика раздался тихий звук.

Я скосил глаза.

Медея уронила перчатки.

Она даже не наклонилась за ними. Обеими руками вцепилась в деревянный поручень.

Я уже нёсся дальше.

Тренер внутри меня не видел причин останавливаться.

Первый элемент — чисто.

Второй — чисто.

Дыхание ровное.

Ноги держат.

Значит, нагрузка недостаточна.

Я пошёл на аксель.

Практически без подготовки.

С ходу.

Лёд зазвенел под лезвием.

Толчок.

Полёт.

Один.

Два.

Ещё половина.

Приземление.

Двойной аксель.

И только теперь я почувствовал, как ноги начали мелко дрожать.

Хватит.

На сегодня.

Я пронёсся мимо бортика и резко затормозил боком. Из-под лезвий взметнулся рой сверкающей ледяной крошки.

Стоял, тяжело, но ровно дыша.

Тело вспомнило.

А старик внутри меня уже считал, сколько ещё можно из него выжать завтра.

Я медленно подъехал к матери.

Медея смотрела на меня так, будто действительно увидела призрака.

От её знаменитой ледяной маски ничего не осталось.

— Ладиа... — прошептала она. — Что... что это сейчас было?

Я молчал.

— Откуда ты это знаешь? Этому не учат в десять лет. Этому учатся годами.

Я придержался рукой за деревянный бортик, позволяя ногам успокоиться, и посмотрел на неё.

— Это была просто разминка, нана, — тихо ответил я. — Я немного заржавел.

Опустил взгляд на коньки.

— Но это — мусор. Отец обещал сделать новые через две недели.

Снова посмотрел на мать.

— А когда получу их, поговорим о тройных.

Медея медленно наклонилась, подняла с пола перчатки.

Несколько секунд она просто стояла передо мной.

Не мать.

Тренер.

Она смотрела на мои ноги, на коньки, на лёд за моей спиной.

Потом коротко кивнула.

— Хорошо, Ладиа.

Пауза.

— Значит, будем