Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

на каток, а докладывал о принятом решении.

Эраст Давидович медленно подошёл к кровати.

Он смотрел на меня долго, внимательно, словно пытался разгадать загадку.

Потом протянул руку и положил её мне на плечо.

Ладонь была тяжёлой, тёплой, шершавой.

— Ты изменился, Володя, — тихо произнёс он. — Ты стал... другим.

— Я повзрослел, отец, — ответил я. — Болезнь учит.

Он кивнул.

Но я видел: не поверил.

Он видел не просто повзрослевшего ребёнка.

Он видел что-то другое.

Что-то, чему пока не мог найти объяснения.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Если ты хочешь на лёд, ты пойдёшь на лёд. Но сначала — восстановление. Понял?

— Понял, отец.

Он сжал моё плечо и отошёл.

Медея посмотрела на него с благодарностью.

Она знала: без его согласия ничего не будет.

Вечером, когда родители ушли, я лежал в темноте и смотрел в потолок, на котором едва угадывались трещины облупившейся побелки.

Пятница, пятнадцатое октября одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Мне десять лет и пять месяцев.

Я родился в мае пятьдесят пятого, а сейчас на дворе уже осень шестьдесят пятого.

Я был в петле.

Я был проектом.

Я был мечом, выкованным в десятках безжалостных печей.

Но сейчас, в этой маленькой больничной палате, среди въевшегося запаха хлорки и карболки, я впервые подумал о другом.

Может быть, в этот раз я не стану мечом.

Может быть, в этот раз я смогу стать просто...

сыном.

Я медленно сжал руку.

Кулак был слабым, детским.

Но в нём уже звенела железная воля человека, прожившего не одну жизнь.

Великая селекция родов Чиковани и Геловани началась.

Но на этот раз правила этой игры буду устанавливать я.

Глава 2. Сила Чиковани

Апрель одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Тбилиси.

Выписка напоминала спецоперацию.

Отец не привык ждать, поэтому у входа в больницу, мягко шурша шинами по тбилисскому асфальту, уже урчала новенькая служебная «ГАЗ-двадцать один» — чёрная, блестящая директорская «Волга» с завода номер тридцать один. Водитель в кепке мгновенно вытянулся в струнку, открывая заднюю дверь перед Медеей.

Тбилиси образца шестьдесят пятого года встретил нас шумом платанов, запахом жареных каштанов, бензиновым выхлопом округлых автобусов и далёким гудком маневрового тепловоза. Город жил своей вальяжной, южной жизнью.

Но сначала — домой.

В четырёхкомнатной «сталинке» в тихом переулке за проспектом Руставели, пахнущей старыми книгами и отцовским табаком «Казбек», отец задержал меня в прихожей. Он молча взял у меня из рук тот самый блокнот, где ещё в больничной палате я набросал эскизы коньков будущего.

Он долго рассматривал чертежи. Его пальцы, привыкшие держать цанговый карандаш, медленно обводили линии профиля лезвия, угол заточки зубцов, схему многослойной подошвы.

— Радиус выемки... жёсткость ботинка... амортизация пятки, — пробормотал он, и в его обычно сухом, командном голосе впервые проскользнул неподдельный инженерный интерес. — Интересно...

Он снова пробежал глазами чертёж.

— Очень интересно.

Отец поднял на меня взгляд.

В глазах главного инженера секретного завода номер тридцать один зажглись огоньки, которых я прежде в нём не замечал.

— То, что у тебя сейчас на ногах, Володя, — коньки прошлой эпохи, — произнёс он, и в голосе уже слышалась настоящая инженерная страсть. — Хорошие коньки, не спорю. Но это как сравнить наш МиГ-двадцать один с бипланом тридцатых годов. И то и другое летает. Только небо у них разное.

Он провёл пальцем по профилю лезвия, словно ощупывал обвод крыла.

— А вот это... уже другая машина. Здесь каждый угол выверен, как у лопатки компрессора. И кое-что я вообще вижу впервые.

Отец ещё раз посмотрел на чертёж.

— Через две недели у тебя будут ботинки по твоим размерам. Сошьём. А лезвия закажем в инструментальном цеху. Со сталью тоже подумаем. Сделаем как надо.

Он постучал пальцем по листу.

— Это должен быть не просто конёк, Володя. Это должен быть инструмент.

— Спасибо, отец, — тихо ответил я.

— Не благодари.

Он сунул блокнот в портфель.

— Просто не подведи мать. Она сегодня сама не своя. Иди. Она ждёт.

Машина переехала Куру по мосту Челюскинцев и затормозила у монументальных ворот спортивного комплекса «Динамо». За ними, посреди вечного тбилисского тепла, гудели компрессоры, удерживая тонкое ледовое зеркало.

Мать сознательно не повезла меня в Ваке, где на небольшом официальном катке царил приглашённый из Москвы Плинер, насаждавший жёсткие методики столичного СЮПа.

Плинер был человеком профсоюзного общества «Труд».

А Медея Отиевна правила на «Динамо».

В системе координат советского спорта динамовское ведомство стояло особняком — со своими деньгами, закрытыми залами и собственной гордостью, которая не слишком охотно склонялась перед заезжими столичными авторитетами.

Медея Отиевна вообще не любила делить власть.

Её королевство находилось здесь.

За высокими воротами ведомственного комплекса, где пахло льдом, тяжёлым паркетом гимнастических залов и машинным маслом, она правила единолично. Здесь Плинер ей был не указ, а Спорткомитет видел прежде всего готовые результаты.

За тяжёлыми деревянными дверями спортивного комплекса заканчивалась обычная советская Грузия.

Начинался мир Медеи Отиевны.

Навстречу ударила волна плотного, резкого холода.

Пахло влажной древесиной настилов, резиной дорожек, машинным маслом компрессоров и тем самым чистым, ни с чем не сравнимым ароматом свежего льда.

Я остановился.

Запах мгновенно вскрыл пласт памяти, наложившись на воспоминания о суровых зимах Дивногорска. Но там был дикий, промёрзший Север.

А здесь — рукотворная зима посреди субтропиков.

На белом поле, чертя коньками замысловатые круги под хрипящий из репродукторов вальс Хачатуряна, кружились дети.

При виде матери стайка фигуристов мгновенно подобралась у бортика.

Музыка стихла.

В глазах девчонок в коротких шерстяных платьицах и мальчишек в трико вспыхнул тот особый благоговейный страх, который я слишком хорошо знал по собственной тренерской жизни.

— Медея Отиевна пришла... — прошелестело по катку.

Мать даже не сняла элегантное демисезонное пальто. Только поправила капроновый шарф, и её осанка мгновенно стала прежней — сванской, гранитной.

Она посмотрела на лёд.

Потом на меня.

Её холодный тренерский взгляд прошёлся по моей фигуре, словно сканируя координацию, осанку, походку, выискивая малейшие следы слабости после болезни.

— Ладо, — голос прозвучал как щелчок хлыста, без капли недавней больничной нежности. — На лёд пока не пущу. Сначала ОФП и хореография у станка. Посмотрим, осталась ли в твоих ногах сила Чиковани.

«Три месяца до первенства, — подумал я. — Достаточно, чтобы вернуться в форму. Достаточно, чтобы начать всё сначала».

Я кивнул.

Ни разочарования, ни спора.

Наоборот, внутри шевельнулось уважение.

Любой другой тренер после