Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

советские рабочие-ударники, инженеры и колхозники, которые будут шумно, от всего сердца поддерживать нас на трибунах. Капиталисты должны увидеть живые, счастливые лица наших людей, а не хмурых чиновников в серых пальто. Вот, собственно, и всё основное, что я хотел вам предложить.

Видеть в эту секунду их абсолютно ошарашенные лица было моим самым большим тренерским удовольствием. По застывшим позам Василия, Коли и Самсона я отчётливо понял: такого глобального размаха и захода через «мягкую силу» они от четырнадцатилетнего пацана не ожидали точно.

Первым, как и положено командиру, в себя пришёл Василий Сталин. Он нервно побарабанил пальцами по подлокотнику:

— Володя... Ты действительно на сто процентов уверен, что нам это позарез надо? Наша бюрократия такую массу людей за кордон просто так не выпустит.

Панин-Коломенкин вдруг резко встрепенулся, его глаза за стёклами очков азартно блеснули:

— Вася, ты не прав! Это не просто надо, это абсолютно гениально! Мы на весь мир наглядно покажем, что в Советском Союзе спорт пользуется колоссальным уважением и искренней поддержкой всего народа. Наша страна на этих чемпионатах мощно заявит о себе как о великой державе, искренне желающей мира и полностью открытой к честному диалогу.

— Я-то внутренне, конечно, не против, Коля, — вздохнул Василий, качая головой. — Но ты же сам прекрасно понимаешь: этот политический вопрос решать точно не нам с вами. Хотя... ладно. Мы с Серёжей можем официально выступить на самом верху в поддержку данного решения, аргументы у нас теперь железные. Хорошо, а что вы двое скажете насчёт досрочной аренды европейского спортивного комплекса? Есть на примете конкретные варианты?

— А вот здесь можно очень хорошо подумать, — Самсон Глязер задумчиво потёр подбородок. — Есть в Западной Германии одна отличная, крупная ледовая арена. Её совсем недавно полностью реконструировали по последнему слову техники, но у нынешних владельцев сейчас возникли серьёзные, затяжные финансовые затруднения. Я уверен: наше предложение о гарантированной аренде катка на целый месяц за чистую валюту их колоссально заинтересует. Вдобавок они получат сумасшедшие дополнительные дивиденды от такой мощной мировой рекламы. Эта арена идеально отвечает всем твоим жестким требованиям, Володя. И самое главное — в Германии сейчас наблюдается настоящий, безумный бум на фигурное катание! Буржуазия там с ума по нему сходит. Я даю тебе руку на отсечение: к кассам выстроятся многокилометровые очереди, чтобы просто попасть на наши открытые тренировки. Особенно когда эти люди воочию увидят такие фантастические программы, какие мы сегодня смотрели на экране в Кремле. Я так правильно тебя понял, Володя? Ты хочешь через простых иностранных любителей льда напрямую достучаться до судейской коллегии?

— В самое яблочко, Николай Александрович! Именно так, — я победно улыбнулся. — Мы силой своего искусства заставим всю европейскую прессу и радио говорить исключительно о нашем фантастическом катании. И если после этого заносчивые западные судьи посмеют нагло засудить советских спортсменов в угоду своим министрам — их же собственный народ и их же честные газеты первыми поднимут страшный, яростный крик! А мы при этом будем красиво играть перед объективами камер роль незаслуженно обделённых, но гордых гениев. Я думаю, в таком случае даже сами иностранные спортсмены-конкуренты будут прекрасно понимать всю абсурдность и позорность этой ситуации.

— Абсолютно согласен с вами, Владимир, — Панин-Коломенкин уважительно склонил голову. — Логика безупречная. Будем работать по этому плану. Ну а сейчас... У меня к тебе будет одна большая личная просьба. Спой нам, пожалуйста, пару-тройку своих песен из тетради. И, если тебя не затруднит, начни с той самой, о фигурном катании. Уж очень хочется послушать её вживую, без студийных фильтров.

Я молча поднялся со своего кресла, неторопливо подошёл к стоявшей у стены гитаре, бережно вынул её из брезентового чехла и вернулся на своё место. Настроив лад и мягко тронув струны, я посмотрел на притихших мужчин:

— Есть у меня несколько подходящих вещей, Коля... Я их, конечно, с удовольствием спою. Но, пожалуйста, уговор: строго судить не надо и сильно на меня не ругайтесь, вокал у меня пока ещё сугубо подростковый.

Я мягко, уверенно коснулся подушечками пальцев стальных струн гитары, настраивая слушателей на нужный лад. В комнате воцарилась благоговейная тишина. Посмотрев прямо в глаза старому олимпийскому чемпиону Коле Панину, я тихо произнес:

— Начнём, как ты и просил, с нашей главной ледовой темы.

И над притихшей гостиной, под чистый, хрустальный перебор акустики, полетел мой негромкий, но удивительно честный голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Самсон Глязер заворожённо прикрыл глаза, в такт покачивая головой. В этих простых, но пронзительных строчках была вся суть их долгой, трудной жизни, отданной холодному катку.

Не дав им опомниться и растерять этот светлый настрой, я плавно, минорно сменил тональность. Пальцы взлетели по грифу, задавая гитаре более торжественный, раскатистый и волнующий ритм предстартового стадиона.

— А теперь, — тихо подмигнул я притихшему Василию, отличная, очень сильная вещь от Фетисовой и Дарнст из моего блокнота. — Слушайте.

Я набрал в легкие побольше воздуха, и мой ломающийся подростковый вокал налился несвойственной возрасту тренерской плотностью:

— На трибунах нет просвета,

Час желанный настаёт —

В море музыки и света

Голубой искрится лёд.

И у судей всё готово,

У спортсменов свой черёд,

В ожиданье чемпионов

Пьедестал сильнейших ждёт…

Гитара взорвалась мощным, раскатистым аккордом, переходя на припев, от которого у сидевшей в кресле Глязера по спине побежали мурашки:

— Цветы на арене — пламя танца и лёд!

Стремитесь к победе, и она к вам придёт!

А мы будем с вами сегодня, сейчас —

Цветы на арене с любовью от нас…

Прочь тревоги и волненье,

Все сомненья — суета!

Ведь холодным льдом арены

Вас крестили неспроста.

Тренер скажет наставленья —

Передал он всё, что мог,

За учеников уверен,

Выпуская за порог…

На строчках про тренера, который уверенно выпускает своих воспитанников за порог навстречу золотым медалям, Панин-Коломенкин судорожно сглотнул. Его старые, узловатые пальцы крепче сжали край шерстяного пледа. Он, как никто другой в этой комнате, понимал, каково это — стоять у бортика и отдавать часть своей души уходящему на лёд ученику. Марк Фрейдкин и