Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

советские поэты будущего снова не подвели — песня прошила этих суровых, видавших виды мастеров насквозь.

Выждав короткую паузу, пока по гостинице люкса ещё плыло эхо финального аккорда, я снова мягко ударил по струнам. Мой голос зазвучал чуть тише, глубже, ведя за собой третью, заключительную балладу этого вечера:

— Под крики «Браво!» и в потоках света

Мы снова выезжаем на поклон,

А мягкие игрушки и букеты

Уже летят на лёд со всех сторон.

Пускай чуть-чуть не удалось вращенье,

В дорожке был едва заметный сбой —

И сладостное это ощущенье

Восторга и победы над собой…

На припеве гитара зазвучала объёмно, раскатисто, заставляя хрустальные подвески на старой люстре едва заметно вибрировать в тон летящей мелодии:

— Вместе с нами как будто поёт

Под коньками искрящийся лёд,

Околдованы мы навсегда

Волшебством серебристого льда.

Пусть за годом проносится год —

Навсегда взял нас в плен этот лёд,

Нам нельзя позабыть никогда

Волшебство серебристого льда…

Мужчины слушали замерев, ловя каждое слово. Строчки про трибуны мировых стадионов заставили Василия Сталина азартно сжать кулаки, а я уже переходил к самому тяжёлому, истинно тренерскому куплету, который выдавал во мне человека, знающего изнанку больших побед:

— Мы подражали с юности кумирам

И восхищались сложностью программ,

Теперь на многих стадионах мира

Трибуны дружно рукоплещут нам.

Секрет победы знали мы заранье,

А в общем, это вовсе не секрет:

Мы влюблены в фигурное катанье —

Красивей спорта не было и нет!..

Как же лёгок полёт, и не каждый поймёт,

Сколько слёз в нём и сколько труда!

Нашей нет в том вины, мы давно влюблены

В волшебство серебристого льда!..

Но отпускать меня из-за гитары никто не собирался. Заметив, как у мужчин отчаянно блеснули глаза, я ухмыльнулся про себя: «Ну что же, раз пошла такая ледовая жара — теперь пора выкатывать и тяжёлую артиллерию от Олега Газманова! Добавим нашей встрече настоящего спортивного драйва».

Я резко сменил меланхоличный перебор на жесткий, чеканящий и упругий маршевый бой. Гитара в моих руках отозвалась сочным, вибрирующим звуком, и я запел во весь голос, заставляя хрустальные подвески на старой люстре мелко дрожать:

— Вот ты выходишь на лёд

И отражаешься в нём,

И твоё сердце поёт,

А лёд пылает огнём.

Сливаясь, пары летят,

И притяжения нет,

И их скользящий полёт —

Всегда вперёд и на свет!

На припеве мой подростковый, ломающийся вокал налился такой яростной, мужской хрипотой, что Василий Сталин непроизвольно подался вперёд, сжав кулаки:

— Лёд и пламя, страсть и слёзы,

Каждый раз — шипы и розы.

Звон коньков нам будет сниться,

Пусть всё это вечно длится!

Лёд и пламя, свет софитов,

Чемпионы не забыты,

Ждёт нас самый трудный бой —

Бой с самим собой!..

Музыка неслась напролом, заставляя уставшие за день мышцы непроизвольно сокращаться в такт. Строчки про превозмогание и пьедестал били точно в цель, выворачивая наизнанку весь накопленный веками опыт сидящих в комнате людей:

— Пусть ты сегодня отстал,

Переживал горячо,

Но впереди пьедестал,

И есть попытка ещё.

Ты выиграл этот заход

И переходишь на крик,

И этот миг выше звёзд —

Пускай он только лишь миг!

Перед самым финалом я на секунду приглушил струны ладонью и выдал самую жесткую, окопную и неприглядную правду большого спорта, от которой Самсон Глязер судорожно сглотнул:

— И рвутся связки, и боль

Не позволяет заснуть,

И в мышцах лёд и огонь —

Но ты пройдёшь этот путь!..

Я рванул струны в последний раз, выдавая финальный, ликующий и громоподобный припев, и резко оборвал аккорд.

Последний, вибрирующий в воздухе аккорд плавно растаял, оставив после себя лишь мерный гул вечерней Москвы за окном. В просторной гостиной воцарилась гробовая, звенящая тишина. Николай Александрович Панин-Коломенкин сидел абсолютно неподвижно, прикрыв глаза, а по его старому, покрытому глубокими морщинами лицу беззвучно катились две крупные, чистые слезы. Самсон Глязер ошарашено смотрел в пол, судорожно, до побеления суставов сжимая пальцами пустой стакан, а вечно буйный Василий Сталин притих, глубоко задумавшись и уставившись в лобовое стекло собственных воспоминаний. Песня про жгучий лёд обид окончательно вывернула души этих суровых мужчин наизнанку.

Я аккуратно отставил гитару в сторону, поднял голову и, спокойно посмотрев на растроганного патриарха, негромко спросил:

— Я надеюсь, вашу просьбу я полностью выполнил, Николай Александрович?

Панин-Коломенкин медленно открыл глаза и, аккуратно утерев платком следы слез, негромко произнес дрожащим от волнения голосом:

— Спасибо тебе огромное, Володя... Ты по-настоящему порадовал старика, порадовал душу. Но, признаться, я даже представить себе не мог, что в нашей стране вообще существуют такие пронзительные, великие песни о фигурном катании.

Василий Иосифович мягко, понимающе улыбнулся:

— Теперь существуют, Николай Александрович. Это всё целиком его вещи, парень просто до последнего не хотел их афишировать.

Панин по-стариковски, в искреннем недоумении развёл руки в стороны:

— Ну как же можно так относиться к советским людям? Нельзя, Владимир, категорически нельзя хоронить в столе такие шедевры! Наш народ обязан их услышать!

— Николай Александрович, пожалуйста, не волнуйтесь, — примирительно поднял я ладони. — Всё в порядке. Я обещаю, что потихоньку, шаг за шагом, буду выплёскивать своё творчество на свет. Бумаги в ВУОАПе уже оформляются.

— Вот и хорошо, вот и славно, — облегченно вздохнул патриарх. Он аккуратно поправил плед. — Ну а теперь прошу нас великодушно извинить, Володя. Нам с Самсоном пора идти. После всего увиденного в Кремле и услышанного здесь нам обоим есть о чём очень крепко поговорить и подумать наедине.

Они вежливо распрощались с нами и покинули люкс.

Едва за ними закрылась массивная входная дверь, в гостиной снова воцарилась тишина. Василий медленно поднялся со своего кресла, заложил руки за спину и принялся молча, сосредоточенно мерить шагами комнату от одной стены к другой. Наконец он резко остановился, повернулся ко мне корпусом и в упор спросил:

— Ну и когда, товарищ Ворон, ты лично мне собирался весь этот грандиозный план с арендой немецкого катка и советскими болельщиками рассказать?

— Вась, честно? Да это всё только недавно в моей голове окончательно сложилось в единую, логичную картину, — я устало откинулся на спинку кресла. — Вот я и выдал сейчас в Кремле всё на ура, на одном дыхании. Я ведь даже с Иосифом Виссарионовичем на эту тему еще не разговаривал, когда мы ночью сидели. А там, между прочим, к нему есть ещё одна очень серьёзная, стратегическая просьба.

Генерал ВВС удивленно вскинул брови:

— Только