Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

— Мы сделаем абсолютно всё, что от нас зависит, и даже больше, — твёрдо пообещал я, понимая всю тяжесть ответственности. — Кстати, чуть не забыл один важнейший момент. Нужно заранее договориться с Комитетом по радиовещанию, чтобы наше советское радио и пресса непрерывно, в прямом эфире освещали дортмундские мероприятия. И еще: мне безумно понравилась та цветная плёнка, которую операторы оперативно смонтировали после нашего вчерашнего бенефиса. Надо сделать так, чтобы эти профессиональные съёмочные группы летели вместе с нами в Германию! Пусть фиксируют каждый наш шаг на льду, найдут классного харизматичного диктора, который будет доступно рассказывать миллионам советских людей о происходящем, ненавязчиво доказывая, что наши спортсмены на несколько порядков выше и лучше хвалёных зарубежных мастеров. Итоговый смонтированный результат нужно крутить во всех кинотеатрах страны перед началом сеансов. Наш народ должен воочию видеть безграничные возможности своей Родины.

— Над этим мы тоже детально подумаем и всё решим, не переживай, — одобрительно кивнул Сталин. На его лице снова проступила хитрая ухмылка. — Ладно, государственные дела на сегодня закроем. А почему ты, товарищ Володя, опять без гитары приехал? Василий мне вчера все уши прожужжал, будто ты несколько потрясающих новых песен выдал. Этот непорядок мы сейчас быстро исправим, у Сидоровича на даче всегда пара хороших инструментов найдется. Давайте-ка, товарищи, плавно перемещаемся в гостиную и там нашего гостя внимательно послушаем. По ходу дела еще кое-какие скользкие вопросы обсудим.

На этом официальная, сухая часть нашего рандеву окончательно закрылась. Следующие несколько часов мы провели в удивительно тёплой, неформальной обстановке, получая колоссальное удовольствие от простого человеческого общения. Вот только если бы мне при этом еще не приходилось без устали петь, отдуваясь за всю эстраду грядущего века...

Этой ночью я рассудил, что лирики с них пока хватит, и решил весело ударить по вождям безумным, шальным репертуаром Ирины Аллегровой. Мужики слушали «Угнала тебя, угнала» и «Младшего лейтенанта», заворожённо качая головами в такт бойким аккордам. Выслушав несколько вещей, Сталин удовлетворенно крякнул, отхлебнул вина и попросил исполнить на прощание что-нибудь совсем уж необычное, из ряда вон выходящее — то, чего его строгое советское ухо еще точно никогда в жизни не слышало.

«Ну что же, Хозяин, сам напросился, — весело подумал я, настраивая гриф. — Почему бы нам на сон грядущий не повторить группировку Ленинград Сергея Шнурова? Уж эффект ядерной бомбы в этих стенах точно гарантирован».

И я, лихо ударив по струнам, выдал им подряд, с хрипом и хулиганским надрывом будущего: «Почём звонят колокола» и задорную, безумную «В Питере — пить». Лаврентий Павлович от таких лихих текстов и куража аж пенсне с носа уронил, а Сталин долго, беззвучно смеялся в усы, качая головой от запредельной, немыслимой наглости питерского рока.

А на самую закуску, чтобы оставить после себя правильное, глубокое и щемящее послевкусие великой страны, я перешел на строгий перебор и исполнил пророческие баллады Игоря Талькова и Виктора Цоя. Строчки про «Перемен требуют наши сердца» прозвучали под дубовыми сводами Ближней дачи как священная клятва переписать историю и спасти державу от грядущего краха.

Когда затих последний аккорд, часы показывали глубокую ночь. Насчет моих талантов у вождей вопросов больше не оставалось. Теперь со спокойной душой и чувством полностью выполненного долга можно было со всеми прощаться и наконец-то ехать в гостиницу спать.

Я встал, отставил гитару в сторону и вежливо поклонился вождям. Но уже открывая тяжелую дубовую дверь, я почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Сталин перестал улыбаться. Его лицо стало каменным, а в глазах появилась та самая тяжесть, которую я видел только однажды — когда он говорил о войне. Даже за весельем он не мог расслабиться. Для него не существовало "нерабочего времени" — только дела, которые нужно решить.

— Погоди, Владимир, — негромко, свинцово-веско произнес Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его голос звучал удивительно по-человечески, без привычной сталинской стали. — Хочу от себя лично и от лица всей страны сказать тебе огромное сыновнее спасибо.

Я замер в дверях, не понимая, о чём он.

— Мы успели, — продолжил Сталин, и в его голосе прорезалась та самая усталость, которую он тщательно скрывал от всех. — Вовремя перебросили флот и полностью эвакуировали всех людей с Курильских островов. Это чертово цунами, как ты и предупреждал в своих записях, пришло точно в срок и подчистую разрушило здания Северо-Курильска. Но дома и причалы — это дело наживное, поправимое, мы их заново всей страной отстроим. А вот за спасенные жизни тысяч наших граждан — спасибо тебе, товарищ Володя!

Когда Сталин произнёс эти слова, внутри меня что-то оборвалось. Я стоял в дверях и смотрел на него, а перед глазами вставали цифры из моей прежней реальности: 2336 погибших. Женщины, дети, рыбаки, которых цунами застало врасплох. В той, прежней жизни их тела нашли в руинах через недели. А здесь — они живы. Они сидят в эвакуационных поездах, пьют горячий чай, ругаются на холод и не знают, что обязаны своей жизнью пятнадцатилетнему пацану, который когда-то прочитал об их гибели в учебнике истории.

Я помню ту ночь, когда выгружал эти данные. Виски раскалывались, из носа шла кровь. Я писал, не останавливаясь, потому что знал: каждая минута промедления — это жизни. И вот сейчас, стоя в дверях сталинского кабинета, я понял: это была самая важная выгрузка в моей жизни. Не кремний, не ракеты, не Олимпиада. А эти две тысячи триста тридцать шесть спасённых сердец.

Двадцать три сотни тридцать шесть жизней. Ради этого стоило провалиться в пятьдесят второй год. Ради этого стоило терпеть головные боли, выгружать чертежи, петь Шнурова Сталину. Ради этого стоило всё.

Я молча, с огромным облегчением кивнул в ответ и тихо вышел из кабинета. На душе стало непривычно легко — ради одного этого спасенного города уже стоило провалиться в одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

Едва за молодым человеком бесшумно закрылась массивная дверь, Лаврентий Павлович Берия наконец-то не выдержал колоссального внутреннего напряжения. Нарком буквально взорвался на месте, нервно сорвал с носа пенсне и в сердцах высказал в сторону ушедшего читинского наглеца пару крепких, истинно мужских ласковых слов, закончив свою тираду сдавленным выдохом:

— Ну каков чертяка, а?! Ты посмотри на него, Коба... Он ведь перед нами сидит и даже ни капли не боится! Вообще страх потерял!

У Сталина от этих слов Лаврентия азартно, по-молодому блеснули глаза, и он понимающе, победно ухмыльнулся в свои седые усы.

— И