Читать книгу - "Меткий стрелок. Том VI - Алексей Викторович Вязовский"

Рядом шли представители дипломатического корпуса, генералы, ученые, артисты — весь цвет французской нации. Мы с Кованько шагали сразу за официальными лицами — тут был собственный порядок иерархии, который до нас донес специальный распорядитель.

Я понимал, что потерял не просто талантливого инженера, я потерял соратника, человека, который верил в мои идеи, который был готов идти за мной до конца. Адер ничего не боялся, для него не существовало слова «невозможно».

Церемония в Пантеоне была грандиозной. Его массивные колонны, строгие линии, величественные своды, расписанные фресками, создавали ощущение торжественности и вечности. Гроб Адера, покрытый трехцветным французским флагом, был установлен в самом центре, под куполом, где покоились величайшие сыны Франции. В воздухе витал тяжелый аромат благовоний, смешанный с запахом старого камня и человеческого пота. Звучала траурная музыка, орган наполнял зал глубокими, проникающими до костей аккордами, и каждое слово священника, его монотонный голос, казалось, лишь усиливал ощущение скорби.

После официальной части к кафедре вышел президент Лубе, его голос, до этого низкий, теперь звучал громко и четко, заполняя пространство Пантеона. Он говорил о Клемане Адере как о национальном герое, о его вкладе в науку, о его мечте, о его трагической гибели. В его словах звучала не только скорбь, но и призыв к единству, к продолжению дела Адера. Он говорил о будущем Франции, о ее величии, о том, что даже смерть не может остановить прогресс. Обещал назвать именем инженера один из центральных проспектов Парижа.

После президента подошла моя очередь. Я медленно поднялся на кафедру, чувствуя на себе сотни взглядов, устремленных на меня. Рядом встал переводчик. В этот момент я был не просто иностранцем, я был человеком, который стоял за идеями Адера, который верил в его мечту:

— Мы прощаемся с великим человеком, с провидцем, с тем, кто осмелился бросить вызов земному притяжению. Клеман Адер был не просто инженером, он был поэтом неба, который видел мир не таким, каким он есть, а таким, каким он должен быть. Его мечта — мечта о полете, о крыльях, способных поднять человека над землей — теперь принадлежит всем нам. Он погиб, пытаясь достичь этой мечты, но его смерть не будет напрасной. Его имя навсегда останется в наших сердцах, его идеи — в наших умах. Он показал нам путь, и мы должны идти по нему, несмотря ни на что. Пусть его душа покоится с миром, а его дух вдохновляет нас на новые свершения. Он верил, что небо не имеет границ, и мы — его наследники — докажем, что это правда.

Я закончил свою речь, и в зале повисла тишина. Затем раздались аплодисменты, сначала редкие, потом все более громкие, пока не превратились в оглушительный шквал. Я поклонился и, не оглядываясь, сошел с кафедры.

Французские власти, несмотря на все опасения и внутренние споры, все-таки решили произвести демонстрационный полет с французским флагом на баннере. Уцелевший второй «Авион», осмотрели техники, признали годным к полету. Полотно, шелковое, трехцветное, с золотыми лилиями, было сшито ночью в мастерской Парижской оперы. Я, конечно, предупредил о возможных авиационных эксцессах, ссылаясь на свой опыт в Берлине, где лишь чудо спасло меня от гибели, но властям нужна была демонстрация воли, символ того, что Франция не сдастся перед лицом трагедии.

И полет состоялся.

С погодой повезло — на следующий день после похорон установилась ясная, слегка ветренная погода. Мы с Кованько прибыли на Марсово поле, лично облазили 2-й Авион, все еще раз проверили. Центроплан был в порядке, механизм сброса баннера тоже работал безупречно. Ну а гарантий насчет мотора дать никто не мог — слишком несовершенными они еще были.

Я занял место в кабине, мотор самолета, словно чувствуя ответственность момента, завелся сразу, ровно, без сбоев. Разбег, отрыв, набор высоты — все шло штатно, без сучка и задоринки. Набрав высоту в сотню метров и покачав крыльями, я выпустил баннер. Французский флаг, огромный, развевался за самолетом, словно крылья, и толпа внизу, замерев на мгновение, взорвалась овациями. Я сделал «коробочку» — круг над Марсовым полем, демонстрируя устойчивость и маневренность аппарата. Флагу парусил, но терпимо — просто приходилось компенсировать снос по ветру ручкой. Затем, над центральной трибуной, где стоял президент Лубе, я отцепил баннер. Полотно, медленно, словно прощаясь, опустилось на землю, и сотни рук бросились к нему, пытаясь прикоснуться к символу новой эры. Я знал, что этот флаг тоже поместят в Пантеоне над могилой Адера.

Никакого торжественного фуршета по итогам полета, разумеется, не было. Лишь короткий, формальный прием в Елисейском дворце, где президент Лубе еще раз поблагодарил меня, пожал руку, а затем объявил о трех днях траура по погибшему Адеру. Париж замер, погруженный в скорбь, и я, утомленный, в окружении многочисленной охраны, отправился в свой отель отсыпаться.

На следующий день во французском обществе взорвалась настоящая «бомба». Утренние газеты вышли с сенсационной новостью: доблестной французской полицией схвачено аж шесть человек, подозреваемых в поджогах. Двое из них — русские, слуги великих князей Алексея Александровича и Владимира Александровича. Поймали их, как сообщалось, с помощью новомодного способа — служебных поисковых собак, которые, как оказалось, способны учуять запах керосина даже сквозь плотную ткань.

Сначала пойманные французы, из апашей, раскололись, выложив всю подноготную о найме, поджогах, и о своих иностранных подельниках. А затем и русские, сломленные допросами и давлением, признались. Приказы отдавал секретарь Алексея Александровича. Он же заплатил денег — больше ста тысяч франков. Кроме того, лично купил билеты на поезд, чтобы поджигатели могли скрыться из Парижа. Кассир его сразу опознал.

И вот тут началось самое интересное. Секретарь, этот крепкий орешек, не раскололся. Он, как сообщалось, настаивал на том, что поджег — была его личная инициатива, продиктованная личной неприязнью к графу ди Сан-Ансельмо. Разумеется, в это никто не поверил. Слишком уж много было совпадений, слишком уж очевидными были следы великих князей. Разразился еще больший дипломатический скандал. Между Парижем и Санкт-Петербургом начался обмен нотами.

Парижские власти, движимые возмущением и желанием показать свою принципиальность, пошли на беспрецедентные меры. Они заблокировали полицейскими виллу Флери, где остановились великие князья. Фактически, их посадили под домашний арест. Это был открытый вызов, пощечина русской аристократии, и я, признаться, наслаждался этим зрелищем. Получили то, что заслужили. Все гадали — арестуют ли их по-настоящему или они сумеют выкрутиться под соусом дипломатической неприкосновенности?

В этом новом пожаре меня пытались задействовать обе стороны. Французы, через комиссара Дюбуа, просили меня переговорить с секретарем, чтобы он дал показания на настоящих заказчиков.