Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

И минуты две ничего не говорила, и я не мешал.

- Ну и бог с ним, - выговорила она наконец. - Он помер?

- Помер в сорок девятом.

- Ну и бог с ним.

Я просидел у неё три часа.

И вот что она рассказала - не сразу, а после того, как я объяснил, что мне нужно, и после того, как она долго вспоминала, путалась в датах и дважды начинала заново.

Осенью сорок первого через Красный Берег шли выходящие.

Шли всё время, с середины октября до декабря: по двое, по трое, иногда по десятку. Их кормили, пускали ночевать, отдавали что было. Немцев в деревне тогда ещё не стояло - комендатура пришла только в феврале сорок второго.

А в конце октября пришла группа побольше.

Человек пятнадцать или восемнадцать, она точно не помнила.

С ранеными.

- Их было трое раненых, - выговорила она. - Двое своими ногами шли, а третьего несли на палатке.

- И где они ночевали? - уточнил я.

- Да по всей деревне, - она показала рукой. - Кто где. У нас тогда в каждой избе по двое-трое стояло.

- А у вас кто стоял? - спросил я.

Марья Кондратьевна поглядела на меня.

- А у меня тот и лежал, которого несли.

Я достал книжку.

- Марья Кондратьевна, расскажите про него всё, что помните, - попросил я.

Она стала рассказывать.

Молодой. Лет двадцати двух, может, меньше. Ранен был в живот и в бедро. Принесли его вечером, положили на печь, и старший ихний сказал: пусть отлежится, а мы утром уйдём и его оставим на ваше попечение.

- И наутро ушли? - уточнил я.

- Не ушли, - ответила она. - Они три дня стояли.

- А почему три дня? - не понял я.

- А он помирал, - просто отозвалась старуха. - Он помирал, и они ждали.

Она поправила платок.

- Старший ихний два раза на дню ко мне заходил и глядел на него. Придёт, постоит, поглядит и уйдёт.

Я записывал.

- А на третий день он ко мне пришёл вечером и говорит: хозяйка, выйди.

Марья Кондратьевна замолчала.

И молчала долго - я потом считал по своим записям, вышло больше минуты.

- Я вышла в сени, - выговорила она наконец. - А он его поднял.

Я перестал писать.

- Это как поднял? - не понял я.

- Под мышки поднял и повёл, - она поглядела в окно. - А тот идти-то не мог, он третий день не вставал. Он его почитай нёс.

Она помолчала.

- И повёл за гумно.

В избе стало очень тихо.

- И что было дальше, Марья Кондратьевна? - спросил я.

- А дальше он вернулся один, - отозвалась она. - Через сколько-то. Я не глядела на часы, у меня их и не было.

Она поглядела на меня.

- И сказал: помер твой постоялец, я его сам и закопал, чтоб тебе не возиться.

Я сидел на табурете и молчал.

- А выстрела не было, сынок, - договорила она. - Я потом об этом много думала. Выстрела не было, я бы услыхала, у меня тогда слух был.

Она поправила одеяло.

- Значит, он его не стрелял. Он его иначе.

Я просидел у неё до темноты.

И задал ещё один вопрос - тот, ради которого, собственно, приехал.

- Марья Кондратьевна, а вы того старшего описать можете? - уточнил я.

Старуха подумала.

- Плохо, сынок, - призналась она. - Десять лет прошло, а я и тогда в темноте больше видела.

- Хоть что-нибудь вспомните, Марья Кондратьевна.

- Невысокий, - начала она. - Плотный такой, крепкий. Лицо круглое. Голос тихий, он никогда голоса не подымал, я за три дня ни разу не слыхала.

Она пожевала губами.

- И вежливый очень. Меня всё «Марья Кондратьевна» звал, по имени-отчеству. Другие «бабка» да «мать», а этот по имени-отчеству.

Я записал.

- А звания он был какого? - уточнил я.

- Я в званиях не разбираю.

Я поглядел на неё.

- Марья Кондратьевна, а он у вас брал что-нибудь? Продукты, скотину?

И вот тут она вдруг оживилась.

- Брал! - подтвердила она. - Корову брал. У меня корова была, Зорька, единственная на три двора оставалась.

Она приподнялась на подушке.

- Они её увели на второй день, и я голосила на всю деревню, потому что у меня внуки малые были.

- И что он вам? - не отпустил я.

- А он мне бумагу дал.

У меня в избе Марьи Кондратьевны Симоненко, в деревне Красный Берег Могилёвской области, в мае тысяча девятьсот пятьдесят первого года, остановилось время.

- Какую он дал бумагу? - переспросил я.

- Расписку, - отозвалась старуха. - Что, дескать, изъято для нужд армии, и что после войны государство возместит.

Она поглядела на меня.

- Я по ней в сорок шестом в район ходила. Мне сказали: бабка, не морочь голову.

Я встал с табурета.

- Марья Кондратьевна, а расписка эта у вас сохранилась? - уточнил я.

Она поглядела на меня как на дурака.

- А куда ж она денется, - отрезала она. - В сундуке лежит, где ж ей быть.

Расписку она доставала минут двадцать, потому что вставать ей было тяжело, и я не дал, и пришлось звать соседку, а соседка не знала, где в сундуке что.

Наконец достали.

Тряпица, в тряпице - стопка бумаг: похоронка на сына, справка о трудоднях за сорок седьмой год, две квитанции, письмо.

И вчетверо сложенный листок в клетку, вырванный из ученической тетради.

Я развернул его у окна.

Чернильный карандаш, послюнённый и оттого лиловый. Восемь строк.

Печатными буквами.

«РАСПИСКА. ИЗЪЯТО У ГР. СИМОНЕНКО М. К. ДЛЯ НУЖД КРАСНОЙ АРМИИ: КОРОВА ОДНА. ПОДЛЕЖИТ ВОЗМЕЩЕНИЮ ГОСУДАРСТВОМ ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ».

И ниже - дата, двадцать девятое октября сорок первого года, и подпись, размазанная и нечитаемая.

Я стоял у окна и глядел на слово «ПОДЛЕЖИТ».

У буквы «Л» был острый низ.

Я достал из кармана фотокопию тетради Тишина и поднёс к свету рядом.

Восемь строк расписки и семь названий в столбик.

Один нажим. Один наклон. Одна острая «л».

Девять лет и семь месяцев между ними.

- Сынок, - окликнула меня Марья Кондратьевна с кровати. - Ты чего побелел-то?

Я сложил оба листка и убрал в нагрудный карман, к очкам