Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

- И это моя ошибка, а не ваша. Я в сорок восьмом отдал тетрадь на экспертизу целиком и получил заключение, что она написана одной рукой.

Он поглядел на лист.

- Эксперт сличал страницы с большим текстом. Семь слов в столбик он не сличал, потому что материала мало.

Он отодвинул лампу.

- Пётр Андреевич, вы понимаете, что из этого следует?

Я понимал.

Я это понял вчера, за сорок минут с лупой.

- Товарищ подполковник, из этого следует, что у него был кто-то ещё, - выговорил я. - И этот кто-то в сорок пятом году знал, в каких деревнях четырёх областей надо ставить.

Крутов сел.

И долго молчал.

- Пётр Андреевич, а теперь послушайте, что скажу я, - начал он наконец. - Тишина расстреляли в апреле сорок девятого года.

Я это знал.

- Он на следствии не назвал никого, - продолжил Крутов. - И на вопрос «зачем» не ответил. И дело закрыто, и в деле стоит формулировка про вражду к советскому строю.

Он поглядел на меня.

- Чтобы его сейчас открыть заново, нужно основание. А ваше основание - это острая буква «л» на фотокопии.

- Товарищ подполковник...

- Погодите, - не принял он возражения. - Я не говорю, что вы неправы. Я говорю, что у нас с вами нет ничего, кроме почерка, и что по этому почерку нам дела не дадут.

Он встал и подошёл к окну.

Стоял он там долго, и я видел его спину, и по этой спине было понятно всё.

- И вот что я вам скажу, Пётр Андреевич, - выговорил он наконец, не оборачиваясь. - Я на эту работу трачу тринадцатый год. И я за тринадцать лет выучил одну вещь.

Он повернулся.

- Дело, которое закрыли неправильно, потом всегда открывается.

Он подошёл к столу и собрал фотокопии.

- Только открывается оно не тогда, когда мы хотим, а тогда, когда оно само вылезет.

Он сложил листы и отдал мне.

- Берегите. И пишите на них дату, когда заметили. Потом пригодится.

***

К Ходько я заехал в июле пятидесятого, по дороге, на один день.

Он всё так же работал мастером сушильного отделения на лесопильном заводе в Жлобине, но жил уже не в общежитии: завод дал ему полдома, и жена с сыном переехали из Гомеля.

Мальчику было шесть лет.

Мы сидели во дворе, под яблоней, и он расспрашивал меня про дело - ровно столько, сколько я имел право рассказать, и ни на слово больше.

- Значит, взяли.

- Взяли, Василий Кондратьевич, - подтвердил я. - В октябре сорок восьмого.

- Прямо на мосту? - уточнил он.

- Прямо на мосту.

Ходько покивал.

И поглядел на сына, который возился у забора.

- Товарищ старший лейтенант, а вы мне в сорок седьмом обещали объяснить через год.

Я это помнил.

«Василий Кондратьевич, я вам объясню через год. Если доживу до того, чтобы объяснять».

- Обещал, было дело.

- Ну так объясните.

И я объяснил.

Не всё - про Хальма и про Бреслау я говорить не имел права, и не сказал ни слова. А про тетрадь, про колодцы и мельницы, про то, зачем человек записывал, где у них один колодец на четырнадцать дворов, - объяснил полностью.

Ходько слушал, не перебивая.

Когда я кончил, он долго глядел на яблоню.

- Значит, я три года носил у себя под кроватью список, - выговорил он.

- Носили, Василий Кондратьевич.

- И если бы я его сдал в сорок пятом...

- Вы его сдавали, Василий Кондратьевич, - не согласился я. - Дважды. Вам не ответили.

Он покачал головой.

- Я не так сдавал. Я про человека писал, а надо было про тетрадь.

Я поглядел на него.

И выговорил то, ради чего, наверное, и заехал.

- Василий Кондратьевич, мы его взяли по вашей тетради, - начал я. - Там в конце список из семи названий. Без него мы бы искали ещё три года.

Он поднял голову.

- Это правда? - не поверил он.

- Это чистая правда. Я вам могу это сказать только сейчас, потому что раньше не имел права.

Ходько посидел.

Потом встал, ушёл в дом и вернулся с бутылкой.

- Тогда выпьем, товарищ старший лейтенант, - распорядился он. - Я три года думал, что я тот, кто подписал липовый акт.

Он разлил.

- А выходит, я тот, кто сохранил тетрадь.

***

Уезжал я из Минска двадцатого августа пятидесятого года.

Провожали трое: Дорохов, который к тому времени стал капитаном и женился, Жук, приехавший из Бобруйска специально, и старший лейтенант Сазонов - тот самый, который в феврале сорок седьмого сделал два шага назад в подвале гомельской водокачки.

Он к тому времени командовал группой в Гомельском отряде и, по отзывам Дрозда, был из лучших.

Постояли на перроне.

- Пётр Андреевич, вы возвращаться-то будете? - окликнул Жук.

- Не знаю, товарищ капитан, - признал я. - Куда пошлют.

- Вы пишите.

- Буду писать, обещаю.

Сазонов подошёл последним, уже когда объявили посадку.

- Товарищ старший лейтенант, я вам одну вещь хотел сказать и три года не говорил.

- Говорите, чего уж теперь.

Он поглядел в сторону.

- Я тогда, в сорок седьмом, сказал, что пойду в сапёры на всю жизнь, - начал он. - И вы мне ничего не ответили.

- Я это помню.

- А вы тогда подумали: не надо?

Я поглядел на него.

Двадцать пять лет. Три года в отряде. Восемьдесят с лишним снятых объектов, из них четырнадцать с подпором.

- Подумал тогда, - признал я.

- А сейчас?

Поезд дал первый гудок.

- А сейчас я думаю, что это ваше дело, а не моё, - отозвался я. - И что я рад, что вы пошли.

Он кивнул.

И вот тут выговорил то, из-за чего я потом в вагоне полночи глядел в темноту.

- Товарищ старший лейтенант, а я всё думаю про того, кто их ставил, - начал он. - Не про немца. Про нашего.

- И что же вы думаете? - уточнил я.

Сазонов поглядел на меня.

- Я думаю: а сколько их было таких?

Я стоял на перроне минского вокзала двадцатого августа тысяча девятьсот пятидесятого года и не знал, что ему ответить.

Потому что в нагрудном кармане у меня лежали две фотокопии, на которых буква «л» была написана