Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

лет, без тела, без экспертизы, без второго свидетеля.

Этого не хватило бы даже в сорок восьмом году, когда с этим было проще.

- Пётр Андреевич, я вам скажу честно, - произнес Крутов на второй день. - По сорок первому мы его не возьмём никогда.

- Я это знаю, товарищ подполковник.

- И по сорок шестому - сорок восьмому тоже не возьмём, - продолжил он. - Тишин мёртв. Заказ он получил устно. Свидетелей их встреч нет.

Он постучал пальцем по столу.

- У нас есть ровно две вещи, которые доказуемы. Первая - отношение о выдаче паспорта человеку, официально погибшему месяцем раньше. Второе - почерк.

Он подвинул ко мне расписку Марьи Кондратьевны и фотокопию тетради.

- И вот тут, Пётр Андреевич, я вам должен сказать одну неприятную вещь. Почерковедческая экспертиза в пятьдесят первом году - это не то, что вы думаете.

- Поясните мне это.

- Поясняю, - он сложил руки. - Восемь строк расписки и семь слов в столбик. Эксперт даст заключение о вероятном сходстве. Вероятном.

Он поглядел на меня.

- А вероятное сходство - это не улика. Это повод.

***

Экспертизу мы всё-таки сделали.

Точнее, сделал её Крутов, через человека, который был ему должен, и заключение он получил третьего июля пятьдесят первого года.

Оно было такое, как он и предсказал: совпадение по одиннадцати признакам из четырнадцати, вывод о вероятном выполнении обоих текстов одним лицом.

Вероятном.

Но было там ещё одно, и вот оно оказалось важнее вывода.

Эксперт, разбирая расписку сорок первого года, отметил особенность, на которую мы с Крутовым не обратили внимания.

Слово «ПОДЛЕЖИТ» было написано с исправлением.

Сперва человек написал «ПОДЛЕЖИ», потом, судя по нажиму, остановился, и дописал «Т» отдельно, с другого замаха.

Эксперт пояснил: так пишет человек, который в этот момент думает о другом.

Я прочёл это заключение раз шесть.

И на седьмой понял, о чём он думал.

Расписка датирована двадцать девятым октября сорок первого года.

По рассказу Марьи Кондратьевны, корову увели на второй день, а раненого увели за гумно на третий.

То есть он писал расписку про корову за сутки до того.

И уже знал, что будет делать завтра.

***

В Батогово я поехал в июле пятьдесят первого, уже после экспертизы, и поехал не один - со мной был человек Крутова, капитан Шевчук, и ехали мы по официальной бумаге.

Батогово - деревня в Брянской области, пятая точка из семи, и она была последней, где оставался шанс найти второго свидетеля.

Шанс оказался лучше, чем мы рассчитывали.

Потому что в Батогово раненого не увели за гумно.

Его там похоронили.

Нам это рассказала женщина двадцати шести лет по фамилии Гурко, работавшая в колхозе учётчицей, а осенью сорок первого бывшая шестнадцатилетней девчонкой.

- Их у нас двое ночевало в нашей хате, - выговорила она. - Один здоровый, а второй совсем плохой. Его на дровнях везли.

- Вы его помните? - уточнил я.

- Я его кормила, - она поглядела в сторону. - Он есть не мог, я ему молоко с ложки давала.

Она помолчала.

- Я тогда девчонка была, у меня это первый раз в жизни. Я потом три года его во сне видела.

Я записывал.

- Клавдия Ивановна, а как он умер? - спросил я.

Гурко поглядела на меня.

- А вот тут я вам скажу так, как есть, - начала она. - Он не умер. Он умер, конечно, но не сам.

Она поправила косынку.

- Мать меня утром послала в погреб. Я иду мимо сеней, а в сенях старший ихний стоит у рукомойника и руки моет.

Она поглядела на свои.

- И моет долго. Я потому и запомнила, что долго. У нас воды-то немного было, её носить надо, а он льёт и льёт.

Я не поднимал головы от книжки.

- А потом он мне говорит: девка, зови мать, боец ваш помер ночью, надо хоронить.

Гурко замолчала.

- И вы его похоронили? - уточнил я.

- Похоронили, - подтвердила она. - За огородами, у трёх берёз. Мать столбик поставила.

Она поглядела на меня.

- Он и сейчас стоит. Мы его подновляем.

***

Столбик действительно стоял.

Дубовый, невысокий, с крышечкой, и на нём от руки, масляной краской, поновлённой не раз: «Красноармеец. Погиб в ноябре 1941 г. Имя неизвестно».

Мы стояли перед ним втроём - я, Шевчук и Клавдия Ивановна Гурко, - и стояли долго.

- Клавдия Ивановна, а вы знаете, зачем мы приехали? - спросил наконец Шевчук.

- Знаю, - отозвалась она. - Вы его подымать будете.

Она поглядела на столбик.

- Вы подымайте. Только потом обратно положите и столбик вкопайте, как стоял.

Эксгумацию провели двадцать второго июля.

Я на ней не присутствовал - меня не допустили, и правильно сделали, потому что я там был не нужен, - и заключение получил через Крутова в конце августа.

Оно было на трёх листах, и я прочту вам оттуда две строки.

«Огнестрельных повреждений костной ткани не обнаружено.

Обнаружен перелом левого большого рожка подъязычной кости с признаками прижизненного происхождения».

Я сидел над этими двумя строками в комнате общежития академии, в Москве, в конце августа пятьдесят первого года.

Выстрела не было.

Марья Кондратьевна в Красном Береге не слышала выстрела, потому что его не было.

Он мыл руки долго, потому что после этого моют долго.

***

Взяли Сомова не мы.

И взяли не за сорок первый год.

В августе пятьдесят первого Крутов подал рапорт - не по своей линии, потому что своей у него, считай, уже не было, а через Москву, через человека, который в сорок восьмом сидел у окна в бобруйском отделе и не сказал ни слова.

Рапорт был на четырнадцати листах и касался единственного эпизода: выдачи паспорта на имя Тищенко С. И. лицу, числящемуся погибшим, по отношению за подписью Сомова А. Г.

Всё остальное - семь деревень, тетрадь, расписка, экспертиза, двадцать два подрыва - шло приложением.

Ответа не было четыре месяца.

А в декабре пятьдесят первого года полковник Сомов Аркадий Гаврилович был арестован, и я узнал об этом не от Крутова, а из короткой записки, которую мне передали в академии через дежурного.

В записке было три слова и число.

Допрашивать его я не мог и не имел никакого права.

Я был капитан инженерных войск, слушатель второго курса академии, и к следствию по такому делу меня