Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Но я его видел.

Один раз, в феврале пятьдесят второго года, сорок минут, и устроил это Крутов - как, я не знаю до сих пор, и он мне не сказал, и через одиннадцать месяцев его не стало, и спросить стало не у кого.

***

Ввели его в десять утра.

Я сидел у стены, без бумаги и без пера, как сидел четыре года назад в Бобруйске, когда Крутов допрашивал Тишина.

Ему было сорок шесть лет.

За два месяца он не изменился совершенно: те же круглое лицо и плотная фигура, только волосы отросли и появилась щетина.

Он сел, положил руки на колени и поглядел на следователя спокойно.

Первые двадцать минут шли по паспорту: даты, номера, обстоятельства выдачи.

Он отвечал охотно.

Признал выдачу отношения. Пояснил, что Тищенко С. И. являлся его негласным сотрудником с сорок пятого года и что документ был выдан в оперативных целях, о чём имелась соответствующая отчётность, ныне, по всей вероятности, уничтоженная при сокращении архивов сорок девятого года.

Объяснение было гладкое.

Оно было настолько гладкое, что я понял: он его готовил не два месяца, а шесть лет.

А потом следователь спросил про деревни.

И вот тут Сомов в первый раз замолчал.

Не отказался отвечать - просто помолчал секунд пять, глядя в стол.

- Я в этих населённых пунктах был в сорок первом году, - выговорил он наконец. - При выходе из окружения.

- Вы передавали список этих населённых пунктов Тищенко?

- Я не передавал.

- А кто передавал?

- Этого я не знаю.

Следователь работал ещё двадцать минут, заходил с четырёх сторон, и все двадцать минут Сомов держался одного: был в сорок первом, списка не передавал, к подрывам отношения не имеет.

Он ни разу не повысил голоса.

Он ни разу не сбился.

И он ни разу не спросил, откуда у следствия вообще взялся этот список, - а всякий невиновный человек спросил бы об этом на второй минуте.

В половине одиннадцатого объявили перерыв.

И вот тут следователь - фамилии его я не назову, потому что не знаю до сих пор, как её пишут, - сделал то, о чём его просил Крутов и о чём я просил Крутова.

Он вышел.

И в комнате остались двое: полковник Сомов на табурете и я у стены.

Сомов повернул голову.

- Вы инженер?

Я поглядел на свои петлицы.

- Инженерные войска, капитан Ковалёв.

Он покивал.

- Вас позвали объяснять про мины? - уточнил он.

- Вроде того, - не стал я спорить.

Сомов поглядел на меня - спокойно, без всякого интереса, как глядят на мебель.

И вдруг спросил:

- А вы их снимали сами?

- Снимал своими руками.

- И много снимали?

- Восемь лет снимал.

Он подумал.

- Тогда вы понимаете, что я вам скажу.

Он поправил руки на коленях.

- Это не убийство. Убийство - это когда ты выбираешь человека. А тут человека не выбирают.

Он поглядел в стену.

- Ставишь в землю и уходишь. Кто придёт - тот придёт. Это не твоё дело.

Я сидел у стены и молчал.

Потому что он сейчас, сам того не зная, повторил слово в слово то, что в феврале сорок седьмого года говорил мне гауптман Хальм в комнате три на четыре.

«В расчёте нет людей. В расчёте есть нагрузка на ось».

Только Хальм говорил это про сорок третий год, про войну и про приказ.

А этот сидел в феврале пятьдесят второго и говорил про мирное время.

- Аркадий Гаврилович, - выговорил я. - Я вам задам один вопрос. Он не следственный, и отвечать вы не обязаны.

Он поглядел на меня.

- Задавайте ваш вопрос.

- Двадцать девятое октября сорок первого года. Деревня Красный Берег, изба Симоненко Марьи Кондратьевны.

Сомов не пошевелился.

- На печи лежал боец, раненный в живот и в бедро, - договорил я. - Он умирал третьи сутки. Вы вывели его за гумно.

В комнате стало очень тихо.

- Вопрос у меня не про это, - продолжил я. - Вопрос вот какой. Он бы к утру умер сам.

Я поглядел на него.

- Чего вы не подождали?

Сомов молчал.

Он молчал очень долго - я потом, выйдя, посчитал по часам в коридоре, и вышло около минуты.

И вот за эту минуту у него в первый и единственный раз за сорок минут изменилось лицо.

Оно не стало испуганным, или виноватым, или злым.

Оно стало озадаченным.

- Я не помню, - выговорил он наконец.

Он поглядел на свои руки.

- Я эту избу помню. И бабу помню, она голосила из-за коровы. А вот этого не помню.

Он поднял голову.

- Значит, была причина.

Вошёл следователь, и конвой поднял Сомова, и его увели, и больше я его никогда в жизни не видел.

Что с ним стало, я не знаю.

Дело по нему шло закрыто и не по моей линии, приговора мне не сообщали, и запрашивать я не имел ни права, ни оснований.

***

Про Крутова надо сказать отдельно, и я скажу, потому что больше некому.

Он знал, что умирает, с зимы пятьдесят первого.

Мне он этого не говорил ни разу - я догадался сам, в июне, в Могилёве, по тому, как он ел и как поднимался со стула, - и один раз, на второй вечер, всё-таки спросил.

- Товарищ подполковник, вы у врачей были? - спросил я.

- Был, - отозвался он. - Пётр Андреевич, мы договорились.

- Мы договорились, что я не спрашиваю про здоровье, - не согласился я. - Я спрашиваю про другое.

Он поглядел на меня.

- Про что тогда? - не понял он.

- Про то, зачем вы два года собирали это вечерами на свою пенсию, - выговорил я. - Вы могли не собирать. Никто бы не узнал.

Крутов помолчал.

Потом встал, подошёл к шкафу и налил себе полрюмки - ему было нельзя, и он знал, что нельзя, - и выпил.

- Пётр Андреевич, я вам расскажу одну вещь, и мы к ней больше не вернёмся, - начал он. - Я в органах с тридцать восьмого года.

Он поставил рюмку.

- Вы понимаете, что это значит. Я не буду объяснять, и вы не спрашивайте.

Я не спросил.

- И за тринадцать лет я закрыл сто с лишним дел, -