Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Желаю удачи… Замполит, по-моему, человек неплохой.

— Это кому как.

— В общем, желаю удачи. — Она шагнула в сторону от тропки, в снег, и он понял, что нужно уступить ей дорогу. Опять вздохнул:

— Спасибо.

Нет, она ни о чем не догадывалась. Обернувшись, он поглядел ей вслед — Вера неторопливо шла по синей снежной дорожке, на которой лежали желтые прямоугольники света, и ни разу не оглянулась.

Ходить в штаб Свешников не любил: на каждом шагу начальство — козыряй, спрашивай разрешения пройти, обратиться, быть свободным. «А-а! Будь что будет! Подумаешь!» — решил он. Поднялся по ступенькам, открыл дверь. За столом, где почти всегда сидел дежурный, никого не было. Надо успеть проскочить, пока в коридоре ни души. В самый дальний конец и налево — в кабинет майора Колокольцева.

Замполит был один — говорил с кем-то по телефону — и, когда Свешников поднял руку к ушанке, чтобы доложить, жестом остановил его: погоди, дай сначала закончить.

— Да я это все прекрасно понимаю, — продолжал он в трубку, — но нельзя же подходить так формально, нельзя! Да? А вы приезжайте сами и посмотрите, разберитесь во всем на месте… Заочно такие вещи, по-моему, просто невозможно решать: речь идет о людях… Ну вот, и чем быстрее, тем лучше. Пожалуйста. А кафе для солдат и офицеров мы все-таки откроем! Да, настаиваю. Да, да — радиола, чай, кофе… Пожалуйста, пожалуйста. — Колокольцев зло положил трубку: — Бюрократы! Месяц не можем добиться материалов на ремонт бани. Ведь ничего не просим, сто метров труб и тонну цемента. Мастера — свои. Н-да.

Свешников доложил.

— Проходи, садись… Лучше разденься, жарко тут у меня.

Присматриваясь к солдату, Колокольцев заметил в нем прежнюю настороженность, покорную готовность выслушать очередную накачку. «Почему так? — спросил он себя. — Почему в большинстве случаев солдат привык думать, что если его вызывает старший начальник, то это только для того, чтобы отругать или провести так называемый разговор по душам. Наверно, виноваты в этом мы сами».

Свешников снял ушанку и шинель, прошелся рукой по ершистой стриженой голове, поправил ремень, но не сел — ждал, пока замполит пригласит.

— Садись, — повторил Колокольцев. — Тут у меня к тебе одно тонкое дело… — Он выдвинул ящик стола, достал оттуда конверт, положил перед собой. — Письмо от твоей мамаши получил…

«Откуда она узнала адрес? — мгновенно подумал Свешников. — Я же ей не писал и писать не собираюсь. Наверно, в военкомате».

— И что же она пишет? — несколько вызывающе спросил он, глядя замполиту прямо в глаза.

— Обижается на тебя.

— За что?

— Не догадываешься?

— Нет.

— За то, что забыл ее, не пишешь.

— А еще что?

— Еще? — взглянул на него Колокольцев. — Еще пишет, что ей помощь по хозяйству нужна. Починка какая-то там. Просит нас помочь.

— Врет она все, товарищ майор. Просто хочет воспользоваться, что я в армии, задаром получить…

— Погоди, погоди, — остановил его замполит, удивленный и этими словами, и тоном, каким они были сказаны. — Как это врет? Ты не горячись, поспокойней.

— У нее муж есть, и дом у них лучший на улице. Муж магазином заведует, халтуру имеет дай бог. А она все прибедняется. На водку, видно, не хватает… Мне же лучше знать.

Что-то очень тяжелое и страшное в прошлом Свешникова вновь открылось майору Колокольцеву: жестокий отчим, пьющая мать, неустроенность, одиночество, озлобленность.

— Ты с ними жил?

— Нет… Она меня бабке, отцовой матери, сплавила, как только я ходить научился. Даже на суд не пришла, когда меня судили. А теперь обижается?! Пусть на себя обижается!

— А отец твой… Хотя да, я же читал в документах: погиб на границе в бою с нарушителями, в сорок седьмом. В Закавказье, кажется?

— Там. Мне еще двух лет не было. Мы тогда сразу оттуда уехали. К отцовой матери. Ну — и завертелось!..

— А мой отец на Хасане погиб. В тридцать восьмом, — сказал Колокольцев. — Тоже пограничником был. Мне тогда только тринадцатый шел. Закуривай, — он протянул пачку сигарет Свешникову, закурил сам. — Выходит, у нас с тобой жизнь-то очень похожая?

— Есть немного, товарищ майор. Только ваша мать, наверно, пьяная по улицам не валялась… А моя… Чего там говорить! Позору через нее натерпелся!..

— Да, моя мать не валялась пьяной, — кивнул Колокольцев. — Это правда. Но что же мне твоей ответить, Свешников? Я обязан ответить.

— Я отвечу ей сам, — жестко и решительно сказал тот. — Так, что она навсегда мой адрес позабудет!

— Так, милый мой, дело не пойдет. — Колокольцев сунул Папиросу в пепельницу. — Все-таки это мать.

— Одно название… Вспомнила, чтоб урвать что-нибудь. Не понимаете разве?

Замполит кивнул:

— Понимаю. Может, и так. Но я должен ответить.

Про себя он уже решил, что ответит: попросит райвоенкомат обследовать ее положение, а потом будет видно. Сказал об этом Свешникову. Тот согласился:

— Правильно. Там ее выведут на чистую воду.

Было странно и страшно видеть в глазах Свешникова такую острую, устойчивую ненависть к человеку, который назывался его матерью.

Колокольцев взглянул на часы:

— Ну ладно. Давай жми. Через две минуты построение на ужин. Жмур опять будет недоволен, если опоздаешь.

«Все-таки ему доложили, — понял Свешников. — А он… Почему же он даже не спросил у меня об этом?»

Дневальный давно скомандовал отбой и погасил свет, оставив гореть только лампочку в коридоре; прошел по казарме из конца в конец дежурный по дивизиону, скорее для порядка, чем по необходимости, присматриваясь, все ли на месте. За широким окном, подернутым понизу узорным морозным рисунком, светлела зимняя лунная ночь. Иногда мимо стекол наискось летели редкие снежинки…

Свешников лежал с открытыми глазами, но видел не смутно белеющую напротив стену казармы, а очень и очень далекое: дом, который не был ему домом, опустившуюся, старую не