Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

— Счастливчик! — сказал как-то после обеда Свешникову Володька Кормилицын. — А мы, брат, на морозе вкалываем, только кости трещат. Глазков д-дает!..

Свешников нахмурился:

— Почему ж это я счастливчик?

— Еще спрашиваешь! Сидишь в кабинке, тепло, и мухи не кусают… Нажимай себе кнопочки — и привет!

Кнопочки… Кабинка… Внешне все это было, конечно, так. И любому стартовику могло показаться, да и казалось часто, что у операторов на СРЦ не жизнь, а сплошная малина. Действительно, тепло и ниоткуда не дует. И Глазков не покрикивает, не смотрит высокомерно со своей высоты, не старается при случае подчеркнуть, что ты дубина дубиной и дело тебе нужно иметь не с ракетой и пусковой установкой, а с самосвалом, на котором возят песок или кирпич. Но едва ли Володька Кормилицын понимал (а может, просто прикидывался), что в кабине за этими самыми кнопочками скрывается сложнейшая аппаратура, в которой он, Свешников, еще до сих пор по-настоящему не разобрался. Засекать цель, сопровождать ее он почти научился — без рывков, точно, спокойно. Но минуты такого неподвижного напряжения, когда боишься пошевелить пальцем, чтобы не сбить наводку, когда боишься полной грудью вздохнуть, боишься моргнуть даже одним глазом, не легче быстрой, трудной и стремительной работы на пусковой установке. Люльев требует регулярной гимнастики. Даже сам придумал специальные упражнения для пальцев, для шеи, для ног, чтобы быстрее сгонять застой крови, возвращать внимание и работоспособность.

Но Свешников действительно считал себя счастливчиком — только не в том смысле, который вкладывал в это слово Володька Кормилицын, а совсем в другом: и потому, что ему доверили сложнейшую технику, и потому, что его командиром стал инженер-капитан Люльев. Люльев Афанасий Васильевич, Фаня, Фанечка, как звали его многие офицеры дивизиона (Свешников знал это). Да и сам он за глаза звал его тоже Фаней, Фанечкой — нежно и ласково.

Главное, что нравилось Свешникову в этом человеке, — постоянное спокойствие, аккуратность и точность, не говоря уж об отличном знании техники. Старший оператор сержант Жмур — непосредственный начальник Свешникова — парень молчаливый, хмурый, но в общем-то добрый, иногда все-таки срывался, орал, если Свешников вдруг нечаянно «рванет», слишком долго отстраивается от помех или теряет отметку цели среди многочисленных «местников». А в первый день, когда Свешников только явился на станцию, Жмур даже приказал ему пойти и смахнуть с антенны помехи. Свешников мгновенно раскусил подвох, но не подал виду, козырнул «Есть!» и вышел. Через несколько минут, вернувшись, самым серьезным голосом доложил:

— Товарищ сержант, не подчиняются. Требуют, чтобы вы сами. У вас звание. А я же рядовой.

— Ладно, — ухмыльнулся Жмур. — Раздевайся — и к экрану.

Люльев же ни разу даже не повысил голоса. Спокойно объяснит, покажет, растолкует:

— Вот так. Понял?

Чтобы увеличить дальность обнаружения цели, он почти всегда приказывал гасить в кабине весь свет, особое внимание обращал на настройку аппаратуры перед работой, учил быстро и точно читать экран, автоматически снимать показания приборов, не глядя, находить на панели нужный тумблер или переключатель, а иногда проводил тренировки в абсолютной темноте.

Свешников ожил и повеселел и лишь когда приходил с занятий в казарму, чувствовал прежнее одиночество и прежнюю отчужденность. Друзей в дивизионе, таких друзей, перед которыми хотелось бы раскрыть душу, у него до сих пор не было. Володька Кормилицын — не в счет: болтун и не очень умный. Так — просто спит на соседней койке.

По вечерам, в короткие полчаса личного времени, это одиночество ощущалось особенно сильно. Ребята писали письма — ему писать было некуда и некому. Все эти полчаса он или торчал в курилке, или уныло перелистывал подшивки газет, а если была хорошая погода — бродил по городку с тайной надеждой увидеть Веру. Но это случалось редко и вместо радости, которой он ждал, приносило необъяснимую горечь — у него ни разу так и не хватило смелости заговорить с ней.

Однажды он решил: если сегодня встречу ее — заговорю, будь что будет.

Стоял тихий зимний вечер. Высоко, за стеной сосняка, висела почти полная латунная луна, заснеженные крыши казармы и столовой серебристо искрились, и тянулись по ним наискось синие тени от дымовых труб. Ветви елочек, которыми были обсажены дорожки, сникли под тяжестью снега. Свешников отряхнул одну елочку, другую, третью, медленно пошел от казармы по обочине плаца к проходной.

Веру он не встретил и на построение в столовую опоздал — просто забыл, что надо еще идти ужинать. Долго бродил один вдоль плаца — туда и сюда, курил, думал, злился. На самого себя, на Глазкова, на эту недогадливую зеленоглазую девчонку.

Сержант Жмур сделал ему замечание — не очень строго и не официально. «Пошел ты…» — прошептал он, думая, что его не услышат. Но Жмур услышал — у него на такие вещи был отличнейший слух, — весьма учтиво спросил:

— Вы, кажется, что-то сказали, рядовой Свешников?

— Ничего я не говорил.

— Ну что ж, на нет и суда нет. — Голос Жмура стал резким и жестким: — Но в следующий раз за опоздание в строй будете наказаны.

На другой день после занятий его позвал к себе капитан Люльев. «Все, — понял Свешников. — Жмур накапал, не выдержал». Но Люльев встретил его, как обычно, сесть не пригласил, коротко сказал:

— Вас хочет видеть майор Колокольцев. Идите.

Это было еще хуже. Свешников хорошо помнил слова замполита: «Я за тебя поручился».

Прямо возле штаба он встретил Веру. Невесело, чуть дрогнувшим голосом сказал:

— Привет!

Она остановилась, освещенная сбоку светом из штабного окна, насмешливо посмотрела на него:

— Привет, привет!

— Иду получать очередной нагоняй… К самому замполиту.

— За что?

— Причина всегда найдется. Я — невезучий.

— Что-то не верится, — улыбнулась Вера. — Я думала, наоборот…

— Что наоборот?

— Думала, везучий.

Свешников вздохнул:

— Нет…

Он стоял перед нею на узенькой, протоптанной в снегу тропке и не мигая смотрел ей прямо в глаза. Вера опустила голову и до странности холодно сказала: