Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

синематограф с галантерейщицей из конфекциона. В последний раз они удачно провернули сделку. Девушка распродавала товар хозяйки, мадам бросила магазин и удрала в Прагу. Духи, булавки, пудры, несессеры, чулки остались брошены. Девица не поднимала шумиху, благоразумно решив, что обойдется одним помощником. Филипп давно не видел свою пассию на поле, а одиночество захлестнуло. На днях напился и наметил сойтись короче с одной знакомой по «Огнеславу». Так захотелось нравиться кому-то, чтобы о его красоте говорила не мать, а Бочинская, ну если не Зося, то хотя бы активистка из профсоюза – профорг. Но трезвым утром следующего дня они с профоргом столкнулись у эллинга и, увидев ее слоновий шаг, ровно стриженую, выбившуюся из-под косынки прядь и ничего не выражающий взгляд, передумал. Тут-то и вспомнил о жеманнице из галантереи. Но когда пришел пригласить девушку в синематограф, застал на месте магазина дамских вещиц вывеску: «Общество социального прогресса», а рядом плакат с потрошеной курицей. Поразмышлял, но не догадался, что же за дверью, а дверь заперта. Эх, не позаботился у девицы адресок спросить.

Теперь сидел на шестом ряду синематографа, тут билеты дешевле, и под сбивчивую игру неопытного тапера смотрел революционную фильму «Падение Романовых». Пожилая пара рядом узнала в смазливом камео бывшего иеромонаха Илиодора – инока Сережу, причастного к давней громкой попытке оскопить Григория Распутина. И появился-то иеромонах всего дважды в эпизодах и в титрах не указан, а пара оба раза ахала, громко перешептывалась, увидав на экране бывшего знакомого. Илиодор не был лично известен Филиппу, но газеты пестрели новостями о покушении на опального патриарха Всея Руси Тихона некоей Пелагеей Гусевой – сестрой той самой Хионии Гусевой, несколькими годами ранее пырнувшей в живот старца Гришку по наущению того самого Илиодора. Насевшие мысли о перипетиях судьбы в робеспьеровские времена мешали смотреть фильму: из настоятелей монастыря попасть в актеры – вот она, невыдуманная жизнь. Картину о бывшем царе хорошо принимал зритель, громко обсуждая происходящее с мест. Теперь нет публики, остался передовой зритель. Самые недоверчивые из «передовых» рвались посмотреть с другой стороны экрана, нет ли там царя Николашки.

Филипп никак не мог отвлечься от собственных мыслей и вникнуть в череду кадров. Думал о делах семейных: дело может решиться просто, не меняй отчества с Корнеич на Гаврилыч – вот и нету затыки. Кто ж знал, что отец так сорвется, что угодит в преступники, а дед-папаша – то есть настоящий отец – и вовсе исчезнет. А оно и к лучшему, ни за одного не отвечать. Жить по новым часам. Но старое время все о себе напоминает. Те же газеты сообщили об аресте модистки Ламановой – поставщице двора ея императорского величества, теперь все чины и звания приказано писать со строчной буквы. Прежде Модный дом мадам Ламановой гремел на всю Москву, нынче модистка в каземате. А вся ее история – тряпичных дел мастерицы – напоминает ему о неприятном: о Евгении Вепринцевой, добродетельной белошвейке, пресной вобле, так скучно подарившей ему свое целомудрие на горячих песках и ни разу не кинувшей упрека, чем раздражает и возвышается над ним. Недавно встретил Валентина Петрова на улице возле вокзала, в разговоре предложил прислать его сестре шелковых чулок пятнадцать пар и акациевой пудры. А Валентин вдруг взвился: а ты не спросишь, если у нее хлеб? И с выражением оскорбленного достоинства удалился, и вправду воображая себя Апостолом Петром. Разважничались.

Вся история отношений с семейством Вепринцевых-Петрова, с однокашником Тулубьевым, профессором Даламановым и Школой десятников отошла назад и в новое время не вмещалась. Новое время привело Филиппа Удова в профсоюз общества «Огнеслав», где он сделался активистом. Их жизнь с матерью снова протекала в галдарейках. После проступка отца комнаты потребовалось освободить к радости соседей, занимавших вторую половину профессорской квартиры. Но и в удовских галдарейках жизнь ныне другая; мамаша воспряла, записалась на курсы политграмоты при Товариществе национализированной Даниловской мануфактуры, поступила в цех по выработке миткаля. В доме хозяином – Финичек ее, она вслух восторгается своей «движущейся картиной», ее произведением искусства. А тех двоих – мучителей – нету. И казалось, более ничто не омрачает существования мамаши. Удова-среднего отпели за взятку и вовсе о нем не говорили. Что и говорить, усоп, а на могилку не сходишь.

Тогда как самому Филиппу, еще недавно приветствовавшему жизнь в стране, где все едва начинается, некоторые нововведения власти большевиков пошли поперек сердца. Пускай создается на старом новое: открываются трудовые школы, упрощается орфография, новый календарь, новая мода в прическах и одеждах. Все на подъеме. Все значимые. Все хозяева. Все герои. Но вот ровно отсюда ему далее не по пути. Как это все герои? Или другая невыносимая вещь, например, общенародный контроль над банками. Филичка не хотел, чтобы над папашиными – вернее, его вкладами устанавливали народный контроль. Но банки были национализированы, процентные бумаги аннулированы, а вложения в сберегательных кассах заморожены до введения нового закона. Выходившие декреты и разъяснения обещали держателям неприкосновенность вкладов и процентов по ним. Но в третий год революции дело кончилось предложением вступать в революционный вклад «Займ свободы» и слиянием сберегательных касс с Народным банком Р.С.Ф.С.Р. И Филичка остался с носом. Узнать точные цифры сбережений Удова-старшего так и не удалось, а воображение рисовало весомые накопления. Кинулся в папашину мастерскую на Кирпичных Выемках, успеть бы распродать имущество, материал, инвентарь, утварь, скарб. Да и тут опоздал: разграбили вчистую свободные пролетарии. Так и не став обладателем значительного наследства, Филипп Удов превратился в банкрота. Утешало, что подобное состояние уравнивало его с массой и обеспечивало некоторую безопасность жизни. Ведь ныне вся страна банкрот.

С обыска и разгрома в Доме трезвости, острой болезни Валентина, проводов Тулубьева прошло достаточно времени, чтобы забыть и оклематься. Но свежие новости раздергивали снова и снова едва устоявшее от срыва состояние, и Евгения Вепринцева теряла самообладание. Даже хорошим новостям люди больше не верят. Ждут опровержения. Ищут подвоха. Москва снова меняется, теперь она кумачовая. Исчезает сила пространства, и само пространство исчезает, сужается, заставляя тереться спинами в трамваях и очередях. Здесь когда-то ходили приличные люди. А сейчас шастают шныри-телогрейки. На Рязано-Уральской дороге спалили почтовый вагон, в газетах писали, поджег почтовый работник не по политическим мотивам, а из-за домашних неурядиц, да сам в том пожарище и сгорел. Может, виной и домашние неурядицы, да нынешняя власть повадилась всякому происшествию давать бытовую окраску, отводя обывателя от мыслей о сопротивленческом характере. Письма многих, а может, и письма Родиона с Женей, никогда не найдут своих адресатов.

Появились кружки