Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

удовольствии. Да и что тут за градус? В окопах покрепче принимают.

– Пристрастились?

– Приобрел солдатскую привычку. Но меру знаю. Что тут у вас? Как?

Женя задумалась.

– Когда много происходит, не знаешь, с чего начать. Москва – нынче столица. Кекушева похоронили. Брусникин скончался. А у нас в Доме трезвости…

Родион широко улыбнулся.

– О, тут я осведомлен. Намеренно не стал расспрашивать кастеляншу. Напускного безразличия оказалось достаточно, чтобы она тут же мне все и выложила. И знаете, про кого в первую очередь? Про вас сказала: не сумневайся, держит она себя в крепости.

Родион снова улыбнулся, Женя смутилась.

– Что же вы не написали? Мы бы встретили по-другому.

– Писал. Что же, не доходило?

– Ни разочка. И я вам писала. Надолго в Москву?

– Проездом, на два дня. И дел всего – повидать вас да профессора Даламанова, кабы он вернулся. Лучше бы, Евгения Арсеньевна, не возвращался он. А других дел у меня и нет.

– А отчего же лучше профессору не возвращаться?

– Да тут невероятное! На случай отсутствия Даламановых ключ у дворника попросил бы, как уговорились прежде. Дворник славный там, надежный. Но в дворницкой заперто и вид нежилой. А в квартире свет. Вбежал на третий в радости необыкновенной, думал, профессор с сыном вернулись с лечения. Но изумлению моему нет предела. Даже до сих пор. Кто, думаете, отворил мне двери?

– Вряд ли догадаюсь, у нас не так много общих знакомых.

– Именно что общих. Двери мне отворил Удов. В домашнем виде, в шлепанцах на босу ногу. Он нынче живет там.

– Как?! Филипп? Он же проживает в Кривом переулке… Впрочем, я давно ничего о нем не знаю. И о Бочинской.

– Мне не предложили войти. Знаете, табличка «квартира профессора Даламанова» снята, а стало быть, уверены, что не вернется хозяин. Вымаран. На прямо поставленный вопрос, не оставили ли ему квартиру хозяева, ну, приглядеть, может, Удов меня к черту послал. Вероятно, я попал в точку – это самозахват, экспроприация. И надо же, я особо не собирался афишировать своего присутствия в городе, но первый, кому попался на глаза, оказался именно Удов.

– Думаете, опасно для вас?

– Не исключаю. Хотя никто не знает о моей ненависти к товарищам, что напросились в мою жизнь хозяевами.

На скулах у Тулубьева проступили желваки. Он не рассказал девушке про стычку, что произошла между ним и Удовым, который теперь, похоже, занимал ту самую комнату, где между ними с Женей впервые случилась близость, пусть нелепая, неуклюжая, но первая, какой не забыть. Зря, не зря, но не сдержался, припер Удова там же, в дверном проеме, схватив за грудки. Затрещал по швам шелковый халат с кистями на поясе и драконом на левом плече. А на защищавшейся руке сверкнули швейцарские часы с циферблатом бочонком. Помешали соседи. Но страх в красивых глазах Адониса он запомнил.

Почувствовав паузу, Родион продолжил:

– Завтрашний день в городе, а дальше – в путь.

– Вы тоже не можете простить им абсурда их дел?

– Я не могу им простить гастрономического любопытства к человеку.

– У каждого свой счет. Домой едете? К семье?

Родион взял руки Жени в свои.

– Моя семья – это ведь вы. Вот все вы, Женечка Вепринцева, Валентин и Арсений Акимович. Собственно, за тем и ехал, сказать. Ведь в прошлый раз мы неправильно расстались, бездарно.

Женя молчала, не отнимая рук и не отпуская глаз его. Потом спохватилась:

– А мама ваша как?

– Мать благополучна. Но я в дом красного товарища ни ногой. Еду я не в Зарайск, хотя вот четверть часу назад кастелянше и поварихе говорил о Зарайске. Мой путь лежит гораздо дальше. Знаете ли вы об «ударниках»?

– Из слухов. Говорят, их собирают на Дону…

– На Дону и на Кубани.

– Не лучше ли остаться у нас?

– В качестве приживалки в Доме трезвости? Нет, Женечка, не будет мне покойной жизни в красной Москве. Невозможно находиться в стороне, где для тебя все кончено.

– Но сегодня непременно у нас останетесь, устрою у брата. Валентин в моей комнате уснул, – настаивала Женя. – Я, кажется, сегодня спать вовсе не смогу. Слышите, наверху никак не угомонятся. Не люблю папиных дежурств на Матросской Тишине. Пойти посмотреть…

– Постойте.

Родион поднялся вслед за девушкой. Обнял Женю за плечи, приблизил к себе, она подняла лицо и ясно видела его глаза в лунном свете. Сама укрылась в тени.

– Ехал поездом и гадал, зачем придуман Богом. Не додумался. Лишь одно хорошо осознаю – свое чувство к вам. Ведь и вы любите меня? И я сам безраздельно. Давно. Пробовал отвлечься. В том-то и штука, что любовь не проходит. Где связано больно, там настоящее. Любовь нельзя опровергнуть, от нее нельзя отказаться. Скажи сейчас, вот теперь скажи, ты выйдешь за меня?

Женя опустила голову к его плечу. Молчала, боясь расплескать нахлынувшую нежность. Как это прощание похоже на встречу! Должно быть грустно, а ей петь хочется.

– Я не вижу твоих глаз. Тут только я, только ты. И луна из ночной темноты в твоих волосах. Ответь мне.

– Давно ответила тебе. И в письмах. И во снах. И в разговорах с солнцем.

– Солнце узнало первым? Теперь узнает луна. Знаешь, я хотел бы просить твоей руки в березовой роще или на утесе, в поле, у моря. Не у кухонных котлов. Теперь мне необходимо ехать. Я должен отвоевать тебе ту жизнь, какой ты достойна. А иначе и быть мне нельзя.

– И ты скучаешь? Ведь правда, наша прежняя жизнь была прекрасной, сложносочиненной? А сейчас упрощение быта, творчества, отношений, костюмов, разговора. Все деревянное и оловянное. И человек опростился. Сейчас приходится обходиться гораздо меньшим. Набожность стала атавизмом, чем-то вроде сброшенного хвоста рептилии. И свою начитанность нужно прятать, чтобы не выделяться. И к инструменту не подходить. Рояль – наследие проклятого прошлого.

– Так выйдете за меня, Евгения Арсеньевна?

Женя вдруг вздрогнула и увернулась из объятий Родиона. Сверху в кухню явственно донеслись звуки рояля. Кто-то играл «Чайку» Плевицкой, но дурно, перевирая ноты. Плевицкую нынче ставили во всяком доме, где имелись пластинки и граммофон.

Родион насторожился:

– Не поздновато ли?

– Пойду, разузнаю.

– Идемте вместе.

– Нет, оставайтесь здесь. Сперва я посмотрю, потом проведу вас в комнату Валентина. Ах, как я не люблю папиных отлучек!

Женя поспешила к выходу, нахмурив брови.

– Постой.

Родион удержал за локоть, притянул. Властно поцеловал Женю горячими губами и тогда отпустил.

Наверху в коридорной ярко пылали верхние лампы. Мелодия оборвалась. И трое военных, слушавшие игру в дверях гостиной, обернулись на шуршание