Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

в кровати, подчиняясь требованию соблюдать постельный режим. Не сделай они срочное вскрытие, исход был бы летальным, время шло на часы: абсцесс затягивал горло. Тем же вечером домой вернулась Евгения и надолго заперлась с отцом в его неприбранном кабинете, оба плакали. Дом трезвости не досчитался шестерых пациентов, остальные же, накуролесившись в монастырском саду и устроив ночью переполох на Женском дворе монастыря, околев от холода, проголодавшись, утром вернулись в палаты.

Но сегодня, спустя некоторое время от дебоша, про который успели подзабыть, за доктором прислали авто. Вызвали в контору без повестки, устным приказом. Шофер в кожанке, разгоняя прохожих, гнал на Кузнецкий Мост, 24, где располагалась комендатура, домзак и отделение ЧК. И вот доктора завели в давно непроветриваемую комнату с тремя столами-партами. Низко висевшая лампа тоскливо свесила лепестки жестяного абажура, засиженного мухами. От третьего стола в углу раздавались характерные звуки пощелкивания суставов, туда и подтолкнул в спину конвоир. Доктор сразу узнал сидящего за партой, предложившего и ему присесть, не удержался с вопросом:

– На сколько могу видеть, из самоверов в ЧК?

– Аккурат в точку! Беспристрастный рок беспрестанно тасует карты.

– Я не делал себе иллюзий… Но действительность превзошла. Плюсквамперфект.

От стола у окна угрожающе урчаще донеслось: «А старик-то – контрик! Как есть контрик. Подрывает!»

– Не волнуйся, товарищ. Доктор – мой старый знакомый. Мы поговорим, не мешаем если. В курсе, почему вызваны? – строго спросил Тюри.

Доктор мотнул головой. Тюри продолжил.

– Вот интеллигентнейшие интеллигенты всегда так. Будто божьи коровки. А притом дело свое знаете. Офицеров кто прятал в Доме трезвости?

– Ну, помилуйте, то раненые немцами. Четыре унтер-офицера, – оправдывался доктор.

– Знаем, что унтеры. Но то было несколько позже того. Прятался у вас и другой офицер. Царский. Где он теперь? Петров с Тулубьевым в сговоре?

– Да разве же я говорил такое?!

– А как подумать? Что у вас там вышло-то? Товарищ Липкий докладывал. Буза! Враждебная манифестация персонала. Коммуну трезвенников создавать отказались?!

Доктор не успел ответить. Тюри вдруг задорно рассмеялся.

– А гравюру с камышиным котом и марку с Васькой-Босоножкой это я спер. Здорово староверы в картине царя Тишайшего протянули, а? Сыграли с царем в кошки-мышки. И какой он Тишайший, расколол страну надвое. Мог бы я те вещички честно-благородно возвернуть. А нету, ни гравюры, ни марки. Пропил. У вас-то я тогда в завязке пребывал.

Опять раскатисто рассмеялся. Что же они все так оглушительно и развязно смеются, подумал доктор. И смех какой-то неприличный, словно конь на площади ссыт.

– Забирайте неправомерно конфискованное. Неуказанное в протоколе. С перегибами на местах юное пролетарское государство борется.

Тюри выложил на столешницу трех обезьянок: Ивадзару, Кикадзару и Мидзару. От окна слева послышалась брань, человек в форме дергал лицом и матерился на щуплого посетителя, так сильно поникшего плешивой головой, что казалось, голова перевесит все тщедушное тело за собой с табурета на пол.

Тюри зажал одну ноздрю, шумно высморкал другую, целясь в урну – не попал; тут же склонился к доктору и доверительно прошептал, указывая на сослуживца в форме:

– Синдром Туретта. Патология. Неизлечимо.

Посмотрел на третьего у шкафа с распахнутыми дверцами, невозмутимо сшивавшего бумаги в дела, и снова доверительно произнес.

– Тот в архив досье собирает, там и на вас есть. Тихий, но фанатик. Хотя и здоров с виду. Вам ли, доктор, не знать, здоровых людей ни есть, есть с неустановленными диагнозами. Все врут. Все на фу-фу. Чистейшее арапство. Кто же захочет прослыть психом? Но бумага не врет. Здесь тоже есть «истории болезни», «скорбные листы» – протоколы допросов. Нас с вами не будет, а досье сохранятся и всю правду расскажут, как молодое большевистское государство преодолевало неприятие, ненависть, как перековывало заблудших для их же лучшей жизни. Вот однажды приехала ко мне родня с Сахалина…

Три четверти часа утомительно говорили, причем ходя в рассуждениях по кругу, пытаясь доказать друг другу, перетащить на свою сторону, теряя аргументы и логику. У стола возле окна менялся четвертый допрашиваемый. Человек у шкафа все сшивал документы в дела.

– А коммуна-то трезвенников братца Ивана Чурикова к нам примкнула, к новой власти, да. Вместе со своими тракторами и инвентарем перешла в «Красный семеновод», – хвастал Тюри.

К концу «беседы» Арсений Акимович понял, все бесполезно. Тюри не хочет быть переубежденным, не ищет постижения. Напротив, он жаждет полной победы над собеседником, перевербовки несогласных, перековки «старого элемента». Он хочет привести на свою точку зрения, да так, чтобы его «правду» полюбили и благодарили за нее. Он жалеет доктора, что тому не открылась большевистская истина. Он упрекает в наличии у доктора мнения, противоположного его мнению, мнению большинства, мнению власти. Факт присутствия собственного мнения ставит доктору в вину, возводит в предательство, вчиняет как действие внутреннего неприятеля, подрывника, изменщика. Но жалеет архонта за гуманизм к больным.

Доктор понял, о стену невразумительности биться бессмысленно. Оба утомились. Оба остались недовольны друг другом, злы. Оба поняли, надо немедленно расходиться, пока дело не приняло непоправимый оборот.

– Ну, будем результироваться, – резко произнес наконец Тюри.

Выписал пропуск на выход, вручил доктору. Доктор в дверях, прощаясь, машинально, как всякому больному сказал бы, произнес:

– Вам бы, голубчик Тюри, брому попить, спать лучше будете. И приступы купирует.

Самым страшным в ЧК был не грозный солдат с винтовкой на входе, не конвоир, унизительно тыкающий в спину, не обреченные лица в очереди у кабинетов, не окрики «контрик, контрик», а глаза Тюри. Тот последний немигающий взгляд с красной искрой в черном бездонье зрачка. Доктор Вепринцев хорошо научился распознавать за свои годы работы черную бездну в глазах делириков.

На ватных ногах добрался до Преображенского Камер-Коллежского вала. Уберегся, спасся, спасся – стучало в висках. Ай, яяй, ай, яяйяй, спасся, причитал он. Да как же? Ай, яяй, ай, яяйяй… Потязали его за унтер-офицеров, но потязания их он не счел правомерными. Как не принять раненых. А на Тулубьеве допрашивающий съехал на другую тему…

Вошел в отворенные нараспашку ворота – ангелы довели, дома. Прожит еще один день до смерти. Побрел в глубь сада, не доходя до Львиных ворот, опустился на лавку под грабом напротив окон дочери. Женечка, если б смотрела в окно, так увидела бы, что он устал и отдыхает. И может, вышла бы к нему, склонила бы голову на колени. Какое удовольствие сидеть у себя на скамейке! Никто не откажет ему в удовольствии сидеть у себя в саду на скамейке. Старость по возможности праздности схожа с днями болезни в молодые годы. А ног совсем нет, как будто