Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

ключа от сейфа, не догадавшись заглянуть под эбеновую обезьянью подставку. Он намеривался отыскать собственную историю болезни. В кабинете летали листы из папок, падали предметы. Все происходило очень быстро, но, казалось, тянулось неимоверно долго.

– Папки я изымаю, – заявил Липкий.

– Не имеете права, – возмутилась Евгения, – отвечать придется перед вашим же начальством. Отец в Моссовет Семашко пожалуется.

– Тут наветы на трудовой народ. Расписку составлю, однако. Старуха, грамоте знаешь? Вот сюда подпись ставь, как свидетель.

Кастелянша прошлепала в ночной сорочке к столу, долго щурилась, потом отдала бумагу Липкому.

– Ты что, старая баржа, натворила? Документ спортила. Тебе подпись сказали ставить. А ты кружочки пошла рисовать…

Кастелянша захихикала, довольная, что шутка ее в который раз удалась. И ловко пририсовала на пяти из семи кружочков хвостики сверху и снизу: вышла фамилия Бодрова. Липкий и солдаты головами качали, вот бабка, гляди-ка.

Тут случилось то, чего Женя боялась более всего: на пороге возник проснувшийся брат. Голова Валентина повязана мокрым полотенцем, волосы всклокочены, глаза запали. Плотная краснота лица и неряшливый вид говорили, что человек не в себе.

– Что здесь происходит, Женя? Где дядя? – прохрипел Валя совсем осипшим голосом.

Солдаты наставили ружья на вошедшего: кто это? Липкий снова весело:

– О, Апостол явился! Коммадор над работниками…

Женя немедленно шагнула к столу, за которым восседал «комиссар» и закрыла брата собою. Но Валечка был выше сестры на голову и выглядывал из-за нее, в недоумении осматривая разруху кабинета.

– Он болен, – отчаянно выпалила Женя. – Тиф!

В комнате тут же переменилась атмосфера: ружья понуро повисли, добродушие сошло с Липкого, нос кастелянши отпрянул в тень.

– Бойцы, изолировать больного! – скомандовал комиссар.

Солдаты запихали Валентина прикладами в соседнюю комнату, дверь заперли снаружи на шест для закрытия фрамуг. Больной бился в двери изнутри, хрипел, невнятно сипел, но сипение его невозможно было разобрать.

Липкого вызвали в коридорную, и вслед за ним все выбрались из докторовой половины. Оказалось, матросы наверху подняли пациентов для созыва на сходку. Больные, приметив отсутствие персонала на посту, забрались в изолятор и процедурную, что-то расколотили там, пошел неприятный запах лекарственных веществ и химикатов. Вслед за матросами на первый этаж спустилось несколько человек в пижамах. Липкого узнавали, но он не поощрял панибратства, фамильярности ему ни к чему. Удивленным матросам объяснил на ходу: где только подпольщикам не приходилось укрываться от охранки.

Ему доложили, что посторонние не обнаружены, сведения о прячущихся в Доме трезвости царских офицерах оказались вымышленными. Пациентов усадили в общей столовой, туда же перегнали из гостиной персонал, начали митинг. Липкий рассказывал о правах освобожденного трудового народа, о мировой революции, об идеях Троцкого и Ленина, о классовом самосознании, анархии и об образовании коммуны трезвенников на базе здешней больницы. Трудовой народ сосал пальцы, грыз бочонки от лото, ловил мух, давил воображаемых тараканов и делал бессмысленные жесты, поражающие всякого с непривычки видеть столько нездоровых людей разом. Заканчивал оратор свою речь поздравлениями товарищам-пациентам с наступлением их личной свободы. Ныне власть большевиков отворяет двери каземата и выпускает желающих на волю. Пациенты, поначалу недовольные преждевременной побудкой, стали соображать, кто быстрее, кто медленнее, что дело выходит для них не так и плохо. Начались дебаты. Поднялся общий гвалт. Но организованности и сплочения не найти, коммуну трезвенников никто не обсуждал. Самые активные подступали к медикам, грозились побить. Ординатор возмущался произволом и требовал дать ему успокоить больных. Того устрашали винтовкой.

Женя попросила Поэта написать на двери своей комнаты крупно углем три мертвые буквы: тиф. Увиденное вызывало у нее, кроме неотпускающей тревоги, нарушение собственной веры в самодостаточность и предназначение человека. Она наблюдала за происходящим, готовая выдержать издевки «ночных гостей», лишь бы не выдать присутствия Тулубьева на кухне. Иначе начнется потасовка, стрельба. Здесь люди. Больные люди. Радующиеся как ребята, которым разрешили более не лечить воспаленное горло, а облизывать сосульки.

Черепахов задумчиво жевал коня черных. Кто-то тыкался в чужую пижаму:

– Вот, к примеру, работал я прежде метельщиком. Не имел права зваться господином, а теперь мне скажут господин Иван Иваныч, пожалуйте, в ресторацию, за бесплатно… Поскольку игемон.

– Дурак ты, а не гегемон, – разъяснял Метранпаж, – теперь господ нету, все товарищи.

От скученности и характера наэлектризованности атмосферы взвился в яростном крике полуголый и босой пациент Зуммер. Он с неприятным, режущим слух звуком завертелся вокруг своей оси, словно сорвавшийся на скорости челнок. На лице его проявился лик осатанелости, и при всеобщем внимании он стал вдруг спорить с какой-то другой своей сущностью. Взгляд его был поломан, он не устремлялся никуда. Но голос вполне здрав, лишь менялся с визгливого на басистый. Зуммер иногда проглатывал окончания слов. «Визгливый» кидался на «басистого», мял его на ковре, давал тумаков. «Басистый» тут же вскакивал и лупасил визгливого. «Зрители» в кружке наблюдали, как в центре освободившегося пятачка беснуется разъединившийся надвое человек: один кричавший: беги отсюда, уноси ноги, и второй, совестивший: куда от себя сбежишь, до первой пивной? Зрелище завораживало ненормальностью, наблюдавшим стало казаться, что на ковре катаются двое, обхватывающих друг друга руками и желающих задушить соперника. «Визгливый» все же победил, «басистый» сдался. А вскочивший на ноги Зуммер вдруг снова заверещал жутким звуком, крутясь, вываливая язык на сторону, бил себя в раздутые щеки, будто колол орехи, никого не видел, делая в воздухе несогласованные движения. Кривляниям не видно конца, а силы экстаза словно прибавляются, не убывая. И солдаты смутились, и матросам надоели визги. Во всякую разумную голову приходила мысль о схожести со своей судьбой, о бессмысленности вращения, о запутавшемся человеке в потоке свирепых вихрей в стране, о сиротстве, об оставленности, о безумстве.

Кто-то из персонала подсказывал: ищите точку, его надо отключить. Зуммер снова завыл. Приставленный к арестованным конвойный, недолго думая, подошел к человеку-веретену и вдарил ему по затылку прикладом. Зуммер рухнул подкошенным. Люди в гостиной ахнули одновременно. Кастелянша тут же скомандовала своим: «Положь его на диван, да не так, да назади меня клади, обок, говорю. Стонет, а как в обмороке. Ишь ты обосевший пришел». И сестры милосердия укладывали стонущего, вытирали ему кровь форменными фартуками с пелериной, старший ординатор слушал сердце больного. Им не препятствовали.

Липкий, разорвав в клочья собственную историю болезни и глядя на милый сердцу всеобщий бардак, считал свою миссию выполненной.

– Как в сумасшедшем доме, гой еси!

Но червь неудовлетворенности точил его душу: доктора не застали и не отыскали офицерье по сигналу, пришедшему в контору двумя часами ранее. И потому он объявил: до выяснения места нахождения Вепринцева, ответственного за старорежимные порядки в Доме трезвости, уполномоченными властью задерживается