Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

и не арестованный, а вроде и приглядеть не мешает. Приказ строгий: доставить в срочном порядке.

– Что?

– Фордыбачит, говорю, кто?

Мастер промолчал. Авто неслось на предельной скорости. Вокруг заметно темнело, а город все не выпускал их из своих чертогов. Мастер снова ушел в свои мысли о доме. Определенно, стоит мелками от тараканов торговать. Надо пошить себе новое зимнее платье. А Корнейка-то, сынок невдалой, часто в последние месяцы прикладывался к бутылке, может, от того и сгорел, по неосторожности. Гавриле Макеичу не хотелось думать об иных причинах смерти сына. Но мысли о неслучайном самосожжении так и лезли в голову, не спешили исчезать, как он и не торопился от них избавиться. Дело на железной дороге и в почтовом ведомстве расследовала транспортная милиция. Обсчитали убытки, а стоимость ущерба предъявить некому – исчез поджигатель, пару косточек всего и сыскали. И земле не предашь, и в советский крематорий не снесешь. Отпевали за мзду дьячку, тот никак не хотел самоубивцу отпевать. Да ты пойди, докажи, неосторожность тут или намеренность. За чистоту ритуала ратует, а сам – «колокольная порода» – от воздаяния не открещивается. Прижмет их большевистская власть и правильно прижмет.

– Кого прижмет?

– Да так это я… во сне…

Мастер Удов сделал вид, что задремал.

– Укачивает? Бывает…

Выехали на окраину, шофер включил фары. Гаврила Макеич думал, что за спешка? Кто почил у товарищей, газеты не докладывали. Фонари кончились. Фары шарили по шоссе, то и дело выхватывая из черноты брошенную телегу, покосившийся забор, груды кирпича. По таким повсеместным приметам дорогу не определишь, а сопровождающий не говорит направление, лишь расстояние – тридцать верст. Авто вздрагивало всем телом на кочках, а у Гаврилы Макеича бренчали коленные чашечки.

Продрогли на ветру в открытом автомобиле. Дождик закрапал. В особняке с разворотным кольцом и колоннадой горел окнами весь второй этаж, на первом светилась только привратницкая. Провели быстрыми коридорами, не запомнить на обратный путь. Попали в залу, должно, бывшую бальную? – сам себе задал вопрос. Но отвечать некогда. Тот с усиками щеткой уверенно ведет за локоток, и хватка его жестче, чем в машине. Шофер сзади тащит поклажу. Зал полутемен, освещен в углу одной бра. В полукруге света две женщины в черном разворачиваются на шаги, тревожно посверкивают пенсне. Приоткрываются закрытые двери, навстречу выходит на цыпочках аккуратный человек в штатском. Смена помещений, незнакомых лиц, мешает мастеру посчитать, сколько же запросить за ночной визит, удаленность и саму работу? После краткого вводного инструктажа штатский покидает зал со словами:

– Чтобы семья покойного осталась довольна.

Гаврилу Макеича сейчас же ввели в комнату рядом с залом и наконец оставили наедине с предметом внимания, заперев на ключ. Два поворота для надежности. Работая над покойником, он оставляет все страшное, все тревожное там, за дверями, в бальной зале. А здесь что же, здесь кого же бояться? Раскладывает инвентарь, массирует руки и ужасается: у покойного – человека средних лет – нет половины лица. Вернее, часть черепа с правой стороны разворочена, как если бы покойник был самоубийцей-левшой. Или как если бы в него стреляли почти в упор. И тут Гавриле Макеичу приходит на ум, будто видел он ту половину лица прежде, но где и при каких обстоятельствах вспомнить не мог. На митингах? На плакатах? В газете?

Мужчина одет с иголочки, хоть сейчас под венец: черная тройка с отливом, белоснежная сорочка, заколка на идеальном узле галстука посверкивает глазком карата в полтора – старинная вещь. Рука потянулась к галстучной заколке, но сомнение остановило: не тот случай. С такой закавыкой, как отсутствие теменной, височной костей как-то придется справиться. И сошник задет. Сперва нужно достроить левую сторону, а после накладывать маску на все лицо. Такая простая мысль обрадовала: гонорар можно увеличить вдвое.

Постучав в запертые двери, вызвал старшего. Снова явился аккуратный в штатском. В дверях обговорили порядок действия. Штатский, не торгуясь, одобрил двойную работу и двойной гонорар. Распорядился доставить чаю, кагора, швейцарского сыру.

Когда Гаврила Макеич попросился отлить, его сопроводили в сортир двое в кожанках: с усиками щеткой и второй в скрипучей портупее. Женщины словно приросли к креслам под светом бра, видимо, не собираясь уходить, пока им не будет предъявлена работа.

На обратной дороге два сопровождающих напомнили вдруг Удову усатых тараканов. Хотелось очертить их чертой, но мелка не нашлось. На ходу конвоиры подшучивали над мастером:

– А ты, скудельник, вот прямо любую посмертную маску снять можешь?

– Любую.

Гаврила Макеич не упустил это плебейское «ты» в свой адрес.

– Ээ, нет. Одну маску не снимешь.

– Любую могу.

– Одну не сможешь.

– С кого же?

– С себя. Гы-гы…

Пока мастер плотно подкреплялся кагором и сыром, ожидая просушки лицевого гипсового протеза, двое в охране запертой двери неспешно обсуждали окончание ночного дежурства.

– Ты-то в расположение, на коечку. А мне торгаша недобитого обратно в Кривой переулок доставлять. Сызнова тридцать верст трястися.

– Его велено до дому не вертать, как кончит работу, доставить по другому известному тебе адресочку.

– В Молодёново? Как и гробовщика?

– Товарищ начальник распорядился. На старика сигнал поступил. В домашней обстановке недопустимо критикует рабоче-крестьянскую власть.

– Так и есть, не рабочий, не крестьянин. Личник, торгаш, частник!

– Опять же язык за зубами держать крепче будет. Не стоит болтать, что тут видал.

Оба одновременно взглянули друг на друга и замолчали, призадумавшись, какая команда поступит на их счет. Никому не хотелось в Молодёново.

Доктора Вепринцева на следующий день после ночного погрома в Доме трезвости никто никуда не вызвал. Напряжение от ожидания таяло под заботами и тошнотворной оскоминой оседало воспоминание о причиненном ущербе и насаждаемом хаосе.

Тем злосчастным утром Арсений Акимович вошел в свою больничку в одно время с утренней сменой персонала, прибывшего на дежурство и так же, как и он, не ожидавшего увидеть разгрома. Восстанавливали порядок больше недели. А оборудование и по сию пору не восстановили, где теперь найдешь новый рефлектор Минина, которому вырвали с мясом шнур. Старший ординатор и две сестры милосердия подали прошение об отставке, не на шутку испугавшись. Ординатора, правда, уговорили остаться, а сестры так и рассчитались вон. Самому же доктору прежде выслушивания всех историй от коменданта, кастелянши и пациентов пришлось делать операцию на горло племяннику. Освобожденный из плена в комнате сестры Валентин к утру уже не сглатывал слюну, выплевывая ее в полоскательницу. Доктор, продезинфицировав инструмент, сделал надрез, вскрыл абсцесс и на металлическом шпателе показал больному серо-масляную массу выплеснувшегося гноя. К обеду жар спал, и к вечеру племянник заговорил обычным голосом, но два дня провел