Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

дочь доктора Евгения Арсеньевна, препятствующая созданию коммуны трезвенников. Поэт возмутился несправедливостью: арестуйте доктора, а не его дочь! Липкий тяжело уставился на бывшего «коллегу». Поэт скрылся за спинами других пациентов.

Однако тут второй пациент сорвался. Неожиданно начался приступ у Черепахова. Здесь некоторые помнили его былое состояние непохожего на человека существа. Но многие, ничего не зная о том, привыкли его не замечать: такой же, как они, прямоходящий хищник, разве тише и незаметнее. И вдруг Черепахов расплакался горючими слезами, громко, горько, навзрыд. И бросился на пол и заюлил по-собачьи на четвереньках, подползая на коленях к солдатам и к «пижамникам». От него шарахались, потому как вид здорового мужика, рыдающего, ползающего, вызывал у всякого с нормальной психикой острое, нестерпимое сожаление. И даже матросы растеряли свой цинизм и бравурность, уставившись на деградировавшего. Чуть и, кажется, завоет собакой-волком, ногу откинет зверек и помочится на того, кого за дерево примет. И тут образовался кружок внимания. А одна из сестер кинулась помогать, осела на пол, заглядывала в глаза Черепахову, приговаривая «ну, миленький, ну, что же ты…» Длинная коса ее волочилась по полу серой веревкой, оборванной с колокола. В какой-то момент та сестричка увидала взгляд не разгибавшегося, не поднявшегося с колен больного: он улыбался. Он как бы говорил ей: я смог, я сумел. И, должно быть, это случилось на словах одного из солдат: ушла, ушла барышня-то, сбежала докторова дочка через кухню.

Матросы, прежде не досчитавшись одного их своих, думали, может, спирт в ординаторской пьет, может, спать в палатах завалился: на белом-то белье сон крепче. Но после беглянки нашелся запропавший матрос в кухне связанным и с ленточкой бескозырки во рту вместо кляпа. Тогда разозлившийся Липкий скомандовал матросам и солдатикам: громи. Тут и конвойные, и пациенты разбрелись по всему зданию, ломали мебель, рвали простыни, били пробирки, расхватали продукты. Персонал держался вместе, опасаясь быть поколоченным. В ослабевшем присмотре коменданту развязали руки. Пациента Зуммера перетащили в комнату кастелянши и сами все там укрылись, забаррикадировавшись. Бунтовщики из «своих» с кастеляншей связываться не хотели, как не связываются с проклятыми. «Свои» хорошо знали, если кто со старухой сцеплялся – жалел потом, с ним непременно что-то случалось, будто сглазили. А чужакам и вовсе не до старухи: дай поживиться чем.

И всласть накуролесив, убедившись, что мать и отец анархии – хаос – восстановлен, Липкий дал воякам отбой: «Братва, дым в трубу, дрова в исходнее!» и ночной летучий его отряд задал лататы.

В Доме по разгромленным помещениям бродила бесшумная тень старухи, натыкавшаяся на поваленные стулья, осколки, раздавленные яблоки из компота. У зеркала с нарисованным красной помадой неприличным рисунком, напоминающим мужские причиндалы, тень чертыхнулась, тут же перекрестилась и продолжила обход, как на пепелище.

Они проснулись одновременно. Смотрели друг на друга близко-близко, почти касаясь ресницами. Он обнимал ее во сне и, пробудившись, не отпускал. Она увидела вдруг свежую ссадину на виске и припухшую скулу. Женя потянулась рукой, Родион увернулся.

– Пройдет. На кой черт принесло того матроса в кухню… На него отвлекся и к вам на выручку не поспел, – упрекал себя Родион.

– И слава Богу! Страшно представить, что было бы, успей вы.

– Здоровый оказался. Долго с ним провозился. Чем их там на флоте кормят…

– Макаронами по-флотски.

– Пыхтели друг над другом, то я его на лопатки, то он меня. Пушку у него отобрал. Теперь при мне револьвер и трофейный маузер.

– А мне кастелянша шепчет: к воротам на улицу не ходите, часовой, должно, там, бегите через черный ход ко львам монастырским. Дочка коменданта в монахинях. В монастыре не оставайтесь, не то навлечете. И в ладонь что-то сунула. Это я потом прочитала, как сторожа у львов-защитников ожидали. В записочке адрес: Фигурный переулок, дом 1. И семь кружочков нацарапано.

– А тут в тупике и есть всего один дом. Вот и переулок! Спасибо, не прогнали. Что за люди – хозяева? – спрашивал Родион.

– Первый раз вижу и девушку, и мужа ее, – недоумевала Женя.

– Само собой выяснится, кого благодарить. Но что за кружочки?

– А я знаю. Должно быть, по ним нас и приняли. Те, с обыском, за вами ведь приходили. Сама ясно слышала, ищут офицера.

– Как всегда нашелся предатель, – глухо обронил Родион.

– Думаете, он? Удов?

– Больше некому. Как там Апостол Петр… Обошлось бы.

– За брата беспокоюсь. И папа… Когда одолевает страх за близких, я подолгу ничего не умею. Который теперь час?

Родион оглянулся на окошко.

– Едва светает. Небо серым-серо.

– Доброе утро.

– Доброе. Самое доброе утро в моей жизни.

Молчали. В мансарде, куда их провели ночью и где постелили бараньи шкуры на топчане, сквозило холодом. Укрыться дали зипун; из-под короткого зипуна ноги вылезали. Ночью впопыхах Родиона спросили: как стелить. Он ответил: как мужу с женой. Сейчас Родион чувствовал холодные пальцы Жени даже через ее чулочки. Стянул с себя край зипуна, укутал девушку. Зяблик, вырвалось нежное, жалостливое. Ему самому и так привычно, окопный сон неудобств не знает. Как странно вышло, представить себе не мог, что первая ночь с любимой женщиной останется целомудренной.

Снизу из комнат в мансарду долетал старческий дребезжащий голосок, напевающий не то стихиру, не то песенку:

Вы пойдите, отдохните

Под покровом у меня.

Небо ясно ночь сокрыла,

Отдохнуть уж вам пора.

Вижу, вижу, не простые

Ко мне страннички идут.

У них кудри золотые

И Вся Троица в Лице.

Вы скажите, Вы скажите,

Куда вас Господь послал?

Мы пришли сюда к Содому,

Один Ангел отвечал.

Принесли спасенье дому

Он тя вывести послал.

Одевайтесь, собирайтесь,

Выходите поскорей…

– Узнаю голос. Наша кастелянша! – Женя смеялась, впервые чувствуя к старухе нежность. – Кажется, нас выкликают.

– Должно быть, она хозяйка в здешнем доме.

– Пора вставать.

– Не отпущу тебя.

Родион продел руку под волосы на затылке, нащупал худенькую шею девушки, под гривой волос тепло, влажно. Оба заволновались. Глаза сблизились быстрее губ, губы тоже встретились. Руки и ноги сами знали, что делать: ноги переплелись, руки ощупывали тело, стараясь запомнить все выступы и впадины.

Внизу, под мансардой, тоненько напевал надтреснутый годами голосок, ему вторил звонкий девичий; слаженно, как в поле на работах или в кельях за шитьем. В мансарде стало жарко. Зипун бесшумно сполз на пол с топчана. Солнце снизошло и приникло к стеклу люкарны, рискуя упасть в комнату.

1919. Фигурки расставлены по местам

Филипп собирался в