Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

юбок. Женя, раздосадовано закусив губу, шла прямо на них; расступились. Губы ее горели. Но увиденное заставило забыть об объяснении и поцелуе. Мокрые следы вели до ковра, на котором стоял рояль. За роялем сидел человек в грязных сапогах. К стене притулился комендант со связанными руками, сразу как-то убавивший в росте. Трое в бескозырках рыскали по полкам с книгами, потешаясь над названиями.

– «Вестник трезвости».

– «Картины изменений у пьяниц».

– «Пьянство и преступления».

Человек в грязных сапогах оглушительно хлопнул крышкой рояля и крутанулся на поворотном стуле.

– А… барышня! Рад, рад…

– Липкий, вы?!

Липкий довольно рассмеялся.

– Списали на берег? А я тут… Но где же доктор?

– Папы нет. Чем обязаны? И что же вот так со стариком…

Комендант всхлипнул и дернулся на встречу девушке.

– Я не виноват, Евгения Арсеньевна, эти-то бугаи… Прилег на топчан во флигеле, как входит подозрительная физиономия. Замки на воротах и сарае посбивали. А после меня вот стреножили… за сопротивление, говорят…

– Ну, ну! Стой на яшке, – прикрикнул один из матросов.

– Развяжите ему руки! – потребовала Женя тоном, не терпящим возражений. Ей казалось происходящее невозможным и подлежащим немедленному исправлению.

Липкий встал, ростом он выдался небольшим, едва с Женю, близко заглянул в глаза. На девушку словно тяжеленная чугунная «баба» с размаху полетела.

– А вы тут не командуете более. Вы более нигде не командуете. Нигде не смотрители. Вас нету больше. Теперь власть рабочих и крестьян. А вы пиявки… Помню я и решетки здешние, и режим ваш с гимнастикой, и душ холодный, и уколы. Пытки, братва!

Матросы злобно загудели. Липкий оттянул карманы пиджака сжатыми кулаками.

– Есть в доме посторонние? Отвечай! – прикрикнул Липкий.

Женя помотала головой. И снова тот же чугунный взгляд ей в глаза: врет?

– Барышня, а сыграй-ка нам пьеску. Настаиваю! Я сам-то умею, да руки дрожать стали.

– Когда заставляют, не играется.

– Вот офицерикам сейчас сыграла бы. Унтерам царским или тем, десятникам, сыграла бы? А народу, значит, отказуешь… А Солдат где? Чуйко. Я ему небольно ту драку припомню…

– Выбыл от нас, – поспешила ответить Евгения.

Военные впихнули в гостиную старшего ординатора и двух сестер милосердия. На лицах испуг. Липкий кивнул головой, и троих толкнули в угол к коменданту. Старший ординатор попробовал возмутиться, но Липкий с грохотом разбил шахматную доску о ломберный столик, фигуры просыпались на пол, перемешавшись. Тут же из коридора послышался сварливый голос кастелянши.

– Старуха, жива? – Липкий расхохотался, глядя на ночную сорочку до пят, дырявую шаль и кисейный чепец на голове.

Кастелянша не выказала радости встречи, но и робости или смущения тоже.

– Бисовы дети! Ироды! Ловриды! Ворвались и давай под подушкой шарить и за иконой рыскать… Это какая власть на дворе нынче?

– Твоя, твоя, самая что ни на есть… власть рабочего человека, мамаша, – ответил кто-то из солдат. Солдаты держались вместе, а матросы разбрелись по дому.

– Ну и слава святым угодникам. А то ведь как с господами-то, я им, стало быть, масло пахтую, а вони «аппетиту нету». Балованые.

– Масло нынче роскошь. Где берешь, мать?

– Ложки ихние на базар снесла. А и хто тут будить за старшего?

– Вот они, – солдат указал на Липкого, – товарищ комиссар.

Евгения слушала разговор старухи, смотрела на сбившийся в кучку персонал в углу, лихорадочно соображала, как не допустить «ночных гостей» до своей комнаты и кухни. Брат и Тулубьев беспокоили более всего: ввяжутся. Отца до утра не ждала. Пациентов «гости» не тронут.

– Что хочешь, старуха? Проси, – важничал Липкий, поймав цепкий взгляд кастелянши.

– Пущай твои басурманы, ворье, вернут кошель из стекляруса.

– Ну, ты, бабка, потише, не трави, – Липкий обернулся. – Кошель старухе постановляю вернуть, братва.

Матросы сквернословили, но подчинились. По рукам откуда-то из коридора передали кошель, расшитый стеклянными бусинками. Кастелянша схватила свою пропажу и тотчас пересчитала содержимое.

– Да что за безобразие… – из угла дернулся старший ординатор.

На него наставили маузер. Ординатор вернулся на место, к коменданту и медсестрам. Липкий, поскользнувшись на рассыпанных бочонках лото, зачертыхался, велел матросам провести осмотр помещений и доложить, найдены ли посторонние в доме.

– Стало быть, нету доктора… – обернулся комиссар к девушке, – а мы в его кабинете подождем.

И направился быстрым шагом на докторскую половину. Евгения поспешила следом. Один солдатик остался стеречь «заарестованных». Кастелянша, спрятав кошель под мышку, прошаркала к кабинету, любопытство пересилило страх.

В кабинете Липкий уселся в кресло и перебирал бумаги на столе. Здесь же лежали «свежие» истории болезней.

– Дело номер сорок три, душевнобольной Полуэкт Сидоров. Ну, барышня, папаша твой вредный элемент рабочему классу. Он же всякому здоровому человеку за пристрастие к водке вменяет сумасшествие. А за привычку по праздникам усугубить называет умалишенным. А делирики не податные подданные, а поддатые подданные.

Липкий расхохотался над своей шуткой.

– Вот придет доктор, а я ему расстрел вчиню, как вредному элементу. Ускорим попадание к вашему Богу. Вы наконец Бога узрите, а мы оправданы будем. Что есть человек? Так себе шерсть.

Женя увидала в папином зеркале отражение незнакомой девушки в ее собственных одеждах, подбородок у отражения мелко трясся, а губы вытянулись в ниточку. Во что бы то ни стало нужно отыскать в себе силы выстоять, но такое количество чужих воинственных мужчин в доме и невозможность уследить за ними приводили в отчаяние. А солдатики, похоже, и рады сунуть чего в карман. Не замечен, значит, не брал. Не уличен, стало быть, не вор. Когда разбили хрупкое стекло зеленого плафона и загоготали, Жене вдруг показалось, чужие более нездоровы, чем обитатели Дома трезвости. Всего лишь летом прошлого года, казавшимся мирным, некатастрофичным, отец присутствовал на съезде Ассоциации русских врачей, где предупреждали о нарастании общего социального психоза в стране. Все ждали катастроф, и ожидания их оправдались. Не верится никаким врачебным ассоциациям, что столько нездоровых вокруг. Нет, все они здоровы. Но почему же тогда так бесконечно распущены, так одержимы разрушением?

Перебирая в руках гримасничающих обезьянок из слоновой кости, Липкий наблюдал за произведенным эффектом на побледневшую девушку. Женя впервые за вечер порадовалась, что отец в отлучке. Ее душили слезы, но не показать им, не показать! Ну должно же это измывательство закончиться, не будет же продолжаться до утра. Солдаты заинтересованно бродили по кабинету, оценивая барометр, коверные часы, письменные принадлежности, мебель с резными медными накладками. Пухлые папки они скидывали с полок на пол, добираясь до бронзового подсвечника-амура или позолоченного бюста Вольтера. Дела рассыпались на листочки. Из докторовой столовой в кабинет заглядывал нос кастелянши.

– А ты, старуха, ковыляй сюды. Понятой при обыске будешь.

Липкий рылся в ящиках стола в поисках